Вспоминаю о пузатом пакете, который несла с собой. Бегу за ним – наконец-то он пригодится, я уже и не чаяла. Вытаскиваю оттуда куртку, шапку, шарф. Пятно сидит монолитной глыбой, ни рук, ни ног не разобрать. Не хочется его беспокоить, поэтому набрасываю на него вещи сверху, как мишуру на новогоднюю елку. Куртку кладу на плечи, чтобы оно не замерзло. Выходит нелепо – вещь-то моя, для Пятна совсем крохотная, едва прикрывает плечи и треть спины, остальное беззащитно перед морозами. Развожу руками – сделала все что могла. Хотя постой-ка, в пакете еще валяется Витина рубашка, которую я каким-то чудом не выкинула. Она пошире, подлиннее. Накидываю ее Пятну на плечи, сверху куртку, так уже потеплее будет. Спина теперь закрыта до поясницы. Дергаю за край рубашки, чтобы расправить ее и выиграть еще пару сантиметров, но она уже крепко села в плечах, ниже не идет. Пятно кивает: спасибо. Хочется спросить, как оно справлялось после моего побега, что подумало о звонке, что делал дом, пока меня не было. Как Пятно пережило пожар. Но язык словно жидкий – ленивый, растекшийся – ни одного слова не ворочает. Говорить не так уж и важно, можно и помолчать. Давай на пепелище посидим, покачаемся вправо-влево, через какое-то время станет легче, отпустит. Ничего же не потеряли, только приобрели, а все равно паршиво. Да? Это все не вслух, про себя говорится. Красные глаза смотрят сквозь. Делаю глупое лицо от неловкости. Растягиваю уголки рта, и губы сами закатываются внутрь. Выглядит так, будто я их съела. А еще поднимаю брови и морщу лоб. Это выражение сродни бестолковым фразам: «Такие вот дела!», или «Хмммм, да», или «Вот так и живем». Что-то бессмысленное, ради чего и рта раскрывать не стоит. Но и сидеть чужаками друг другу тоже не хочется. На помощь приходят ужимки.
Пятно вздыхает.
Вот и поговорили, слава богу, а то совсем неловко было.
Мы сидим, звезды над нами висят, луна выкатилась, прикрылась тучей и подмигивает. Пальцы опять заболели – как бы заражение не получить. А, печет в месте ожога. Пятно не шевелится, только моргает – сливается с пепелищем, красные глаза мерцают недогоревшими угольками. Даже сейчас оно все еще часть дома. Задираю голову вверх до упора, так что в ушах начинает звенеть, а в глазах появляются искорки, и разглядываю звезды. Я знаю только Большую Медведицу да созвездие Лебедь, остальные – какие-то нечитаемые иероглифы. Где-то там пасутся знаки зодиака, Млечный Путь серебрит, да и вообще всякое водится. Прямо как на Земле. Иногда мне ни с того ни с сего хочется петь. Предощущаю зарождающуюся мелодию и на полуслове подхватываю заигравшее во мне: «Это все, что останется после меня. Это все, что возьму я собой». Как когда-то у костра пели, даже пахнет почти так же – хуже, конечно, но похоже. Мурлычу под нос, чтобы не тревожить Пятно. «С нами память сидит у стола, а в руке ее…»
– Отведи меня на кладбище. И расстанемся.
Пятно пытается встать. Подскакиваю, как отличница к любимой учительнице, протягиваю руку – на, обопрись. По сравнению с его лапой у меня и правда детская ладонь. Пятно грузное, оттягивает протянутую руку к земле, я прогибаюсь, обожженные пальцы саднит.
– А где кладбище-то? Я же… не знаю.
Общение словами выходит неловким. Лучше скорчить какую-нибудь гримасу, но для такого случая ничего не придумано, приходится говорить. Пятно будто бы впервые замечает меня, вглядывается. Пальцем указывает – туда. За дорогой – той самой, по которой я ехала, – рощица, в ней кладбище. Иди по прямой, мимо не проскочишь. Понимаю: к сыну идет. Жаль, жена далеко, не случится воссоединение семьи.
– А потом вы куда?
Пятно только качает головой. Обычно этот жест означает «нет», но сейчас выглядит как «не спрашивай». Выдвигаемся в путь: его рука сверху моей, давит, сдирает с пальцев обожженную кожу. Отворачиваюсь и только тогда морщусь, чтобы Пятно не видело и не смущалось. Ничего, кожа новая нарастет. Глупо будет пережить все и умереть потом от заражения крови. Как назло, крутится в голове дурацкая история, которую мама в детстве рассказывала, что какая-то тетя почесала себя, сорвала родинку и умерла. От сепсиса! Я удивилась, как глупо могут умирать люди, и решила, что проблема в тете, наверняка она была какая-то странная. Но теперь странная тетя – это я. Значит, и случиться может всякое. Откуда в человеке берутся залежи паранойи? Не считала себя мнительной. Мне бы о чем-то важном подумать или хотя бы не таком нелепом. Пятно о чем-нибудь расспросить – скоро прощаться с ним. А я вспомнила про содранную родинку и накручиваю себя. Может, эта история вообще никогда не случалась.
