Я не собиралась ехать на место аварии, сопротивлялась как могла. Думала объяснить, где все случилось, и отправить туда Даню, мужа Кати. Это на его машине я едва не разбилась. Точнее, на Катиной, но купленной на Данины деньги. Сложная история. Даня меня никогда не любил, но после того, как я пропала вместе с их машиной, думаю, невзлюбил еще больше. План отправить их вдвоем казался безупречным, но я не учла того, что люди умеют все портить – из лучших, разумеется, побуждений. Катя решила, что на месте я что-то вспомню, поэтому настояла на моем участии в поездке. После очередной ночи, поспав от силы часа три, встречаюсь с Даней и Катей, и мы едем.
Я помню место, но назло им несколько раз направляю не туда, якобы ошибаюсь поворотом. Заодно поддерживаю легенду о потере памяти. Когда надоедает увиливать – откладывать пытку тоже пытка, – даю верный курс. Мы тормозим у машины, съехавшей с обочины. Девятка упирается бампером в березу. Как математически точно я остановилась в миллиметре от дерева, избежав столкновения. Высокий снег осел минимум вполовину, теперь будет легко дернуть машину. Даня убеждается, что корпус цел, и начинает рассматривать детали: бампер, пороги, двери. Ползает вокруг, приседает, заглядывает под «девятку» – эти упражнения меня не интересуют. Я занята другой задачей: пытаюсь не смотреть на линию горизонта и не думать о ней, хотя все мои мысли крутятся около запретной темы. Боюсь не справиться с собой, как тогда в полиции при виде закрытой двери. Расставляю ноги пошире, будто правда могу упасть, давлю всем весом на землю. Перед глазами маячит береза – хватаюсь за нее взглядом для надежности.
«Тормоза работали? Когда съехала в кювет, подвеску не проверила, не помнишь?» – спрашивает Даня. Никогда он не разговаривал со мной так много. За рощей через поле проглядывает ряд деревенских домов. Они торчат из земли, короткие и широкие, покосившиеся то вправо, то влево, как кривые зубы. Стараюсь не смотреть на них, все крепче привязываясь взглядом к дереву.
– А ключи где?
– Не знаю. Потеряла.
Катя шикает на мужа, ей неловко из-за его прагматичности, вещности и приземленности. Он говорит со мной о машине, а не о том, что я пережила. Не для этого Катя меня сюда везла, она обнимает меня, чтобы исправить Данину холодность. У меня появляется опора.
Даня договаривается с кем-то, что они приедут и вытащат «девятку» на следующий день. Сегодня не смогут.
– Ее еще можно спасти, – улыбается он, когда кладет трубку.
Это не про меня, а про машину. Ряд домов за березовой рощей – взгляд тянется к ним вопреки желанию. Когда все улажено и мы наконец трогаем обратно, Катя смотрит в сторону, от которой я отворачиваюсь. Она замечает дымок над одной из крыш и предлагает заехать туда, поговорить с местными. Может, они знают что-то обо мне, видели или помогут найти тех, кто видел. Не могла же я выжить зимой на улице в течение трех с половиной недель.
– Нет, мы никуда не поедем! – Из меня вырывается чужой голос, со ржавчиной, будто я проталкиваю звуки не через горло, а через старые водопроводные трубы.
Вот я и влипла. Но Даня впервые поддерживает меня: дороги к деревне нет, застрянем еще в снегу, потом не вытолкаем машину. Его безразличие к моим проблемам и потере памяти мне на руку, и мы временно становимся союзниками. Линия домов остается позади, отдаляется с каждой минутой. Просто чтобы убедиться в этом, я быстро оборачиваюсь, но вижу только деревья, бегущие за машиной по обочине. Наконец-то чувствую себя в безопасности. Точнее, не так: хотела бы чувствовать, но что-то во мне ломается.
