Сумрак улицы проникал сквозь окна и смешивался с сумраком кухни. Свеча на столе заставляла ближайшие к себе предметы держать форму, остальное размывалось. В дальнем углу спиной ко всему на свете стояла Настя. Ее силуэт был изъеден подступающей темнотой. Она мыла посуду. Вода лилась прерывисто, потому что в деревенском рукомойнике надо все время толкать кран вверх, а это требовало привычки. В соседней комнате что-то – или кто-то – скребло половицы.
Луна крепко вмерзла в холодное небо и долго не двигалась с места. А может, прошло всего несколько минут, просто они показались такими тягучими? Сложно сказать, ведь во всей округе не было часов. Вечер тянулся вечность. Справедливости ради, никакого другого времени, кроме вечности, здесь и не было. Настя взялась за подсвечник.
Она взялась за подсвечник, и беспокойный свет заплясал, создавая тень в несколько раз больше человека. Голова занимала половину потолка, плечи – всю стену. Настя старалась не смотреть вокруг себя, чтобы не видеть этого. Окна в потрескавшихся рамах были закрыты на щеколды, по краям оклеены белой тканью. Здесь никогда не открывались форточки и очень редко отворялись двери. Настя тихонько, проверяя каждую половицу на скрипучесть, подошла к окну и опасливо выглянула из-за занавески наружу. На улице намело сугробы, которые поднимались выше подоконника, оборванные провода свисали с деревянных столбов, мотылялись на ветру. Так выглядела ее вечность.
Если бы кто-то по странному стечению обстоятельств оказался в тот момент на улице, в молочном фосфоресцирующем свете луны он бы заметил, что наличники с простыми узорами осели вниз, покосились влево-вправо. Стены дома, когда-то окрашенные, вылиняли от времени и дождей. Из-под шелушащейся то тут, то там краски, как обглоданные кости, выпирали бревна. Вот что заметил бы внимательный прохожий, но по единственной в деревне дороге давно никто не ходил. Зимой ее заносило снегом, летом она порастала бурьяном. Соседние дома припадали к земле, стояли с выбитыми стеклами, вместо съехавшей обшивки крыш торчали кое-где ребра стропил. В их комнатах росли молодые березы и клены. Деревня уже много лет была заброшена. Только в одном доме в окне мигал слабый свечной огонек.
Настя подтянула повыше чужие штаны, потому что те постоянно сползали с худого тела, засунула стакан под мышку и спустилась в подвал. В доме было жарко натоплено, а внизу тянуло сквозняком и гуляла зима, кусала острыми, маленькими зубками за теплые и слабые места: щеки, нос и почему-то колени, как их ни прячь и ни укутывай. И все-таки внизу, в хрустящей от мороза чернильной пустоте, было лучше, чем в доме.
Настя держала свечу в руке. Огонь освещал низкий деревянный потолок, земляной пол, стены подвала, сделанные вперемешку из кирпича и камней, и металлический стеллаж с банками. Там же лежала лампочка – совершенно ненужная, ведь электричества в заброшках давно не водилось. Настя поднесла свечу поближе к стеллажу, на банках проступили надписи, сделанные от руки: «вишневое», «слива», «огурцы». Темнота – густая, как плотная жидкость, – сдалась и отползла подальше. Каким бы маленьким ни был огонь, с его помощью Настя протаивала себе путь вперед так же, как легким теплым дыханием топят льдинку.
Рядами, уходящими вправо и влево, стекленели банки, в которых было заточено что-то съестное. Насте можно – нет, ей нужно – было выбрать одну из них и как можно скорее вернуться назад. Вместо этого она пальцами нащупала на одной из полок ржавый, погнутый гвоздь и поставила им засечку на стене. Худое запястье, синие нитки вен, шрам от падения с мотоцикла мельтешили перед глазами. Наконец дело сделано, в ряду появилась свежая, третья, линия. Настя пересчитала несколько раз, хотя и так было видно, что засечек три, и она точно знала, что три, а все-таки не верилось. Время скомкалось, и Настя никак не могла понять – она заперта в деревенском доме дольше или меньше. Всего несколько часов или уже несколько месяцев? Если бы не эта каменная стена, она бы потерялась во времени окончательно. Иногда полагаться на свои ощущения опасно, они слишком зыбкие. Больше пользы может принести кривой гвоздь в руке.
