Зазвонил телефон, но я сказал:
– Когда приходили жандармы, он был слишком взволнован, чтобы говорить. После я эту тему не поднимал. Не хотел его тревожить.
Сегодня я будить его не собирался. Но надо будет найти фотографии и показать сыну лица, которые, возможно, ему знакомы.
Автоответчик проиграл приветствие, но после ничего не записалось. Только странный звук, напоминающий скрип закрывающейся двери.
– Ладно, – сказал я. – Пошли.
Но вдруг я почувствовал руку Лео. Он толкнул меня обратно в комнату, пристально глядя в сторону входной двери. На массивный силуэт мужчины.
– Кто вы такой?! – спросил Лео. – Ваше имя!
Я попятился.
Тень не произнесла ни слова. Только вытянула руку.
Зажегся свет.
В комнату шаркающими шагами вошел старик. Щурясь, он поднял руку, чтобы закрыться от света или, может быть, чтобы остановить готового броситься на него Лео. Это был брат Самуэль, сосед-фармацевт.
– Отец Алекс, – проговорил он. – Вы вернулись?
– Брат Самуэль, что вы здесь делаете?
– Я пытался вам звонить.
Он был напряжен. Голос прозвучал странно отрепетированно. Словно старик передавал чужое сообщение, а не говорил от себя.
– Вас приходил искать какой-то человек.
– Когда?
– Сегодня утром. В коридоре послышался шум. Я вышел посмотреть, что там такое.
– И что же произошло?
Он беспокойно поежился.
– Отец Алекс, я не хочу во все это ввязываться. Договорились, что если я снова вас увижу, то позвоню.
– Самуэль, о чем вы говорите?
– И я позвонил.
Я собирался ответить, но Лео забормотал неразборчиво. Он таращился на что-то в конце внешнего коридора, и я не видел на что. Его лицо застыло. Наконец вылетающие из его рта звуки соединились в слова.
– О боже.
Самуэль отступил и скользнул к себе в квартиру. Стукнул засов.
Я шагнул вперед.
На площадке стояла фигура. Одетая во все черное, она словно плыла над ступеньками. Я узнал ее и тоже словно окоченел.
– Алекс!
Слово эхом понеслось по коридору. И звук ее голоса расколол мое сердце, как топор.
Она сделала маленький, неуверенный шаг вперед.
– Алекс, прости меня!
Я не мог даже моргнуть. Слишком боялся, что, когда открою глаза, она исчезнет.
– Услышала про Симона, – сказала она.
Я произнес единственное слово, которое сумели выговорить мои губы. Единственное слово, которое вырезано в каждой частичке моего тела, как вырезают Евангелия на зернышках риса.
– Мона!
Это было первое слово, которое я сказал своей жене с тех пор, как наш ребенок научился ходить.
Лео поспешил исчезнуть. Минуя друг друга, они обменялись взглядами: мой друг – уходя, моя жена – возвращаясь. Воспоминания взорвались у меня в мозгу. Как я стою с ней у этой двери, с продуктами, мебелью и нашим новорожденным сыном. Соседи пришли поворковать над ребеночком, повосхищаться. Брат Самуэль повесил на нашу дверь столько шариков, что мы едва пролезли внутрь.
На пороге Мона остановилась. Ее нужно было приглашать в собственный дом.
– Входи, – сказал я.
Один только ее запах, пролетевший передо мной, вновь пустил ток в самых позаброшенных уголках моего сердца. Я знал этот запах. Мыло, которое она всегда покупает в аптеке. Аромат, который я встречал в каждом уголке ее тела.
Я постарался не коснуться ее, когда она входила. Но воздух все равно вибрировал. Тело отозвалось неистово. Но умом я замечал различия. Волосы стали короче, они уже не зачесывались назад, а свободно свисали вдоль лица. Под глазами у нее появились первые намеки на морщинки, но шея и руки – тоньше, чем я помнил, силуэт стал более подтянутым. Очертания тела скрывало все то же черное платье без рукавов, простое, но очень ей идущее, ее любимое, – редкое сочетание традиционности и современности, достоинства и свободы. На плечах лежал тонкий черный свитер, который она надевала, когда женщинам требовалось закрыть руки. Я никак не мог понять, что должен сказать мне этот наряд.
– Можно сесть? – спросила она.
Я показал рукой на стул и предложил ей выпить.
– Мне бы воды.
Она оглядела комнату, и в ее глазах промелькнула боль. Ничто не изменилось, даже фотографии в рамках. Я все оставил ради ее памяти, ради надежды на ее возвращение. Как истинные римляне, мы с Петросом построили дороги вокруг руин.
– Спасибо, – сказала она, когда я вернулся с бокалами.
И снова я постарался, чтобы наши руки не соприкоснулись.
Она подождала, пока я усядусь напротив, собралась с духом и заставила себя встретиться со мной взглядом. Потом Мона заговорила, и слова выходили неловкими, словно, даже заучив речь, она не смогла приготовиться, словно теперь она видела, что ее муж – не просто аудитория из одного человека. Все загубленные часы и дни, одинокие недели, месяцы и годы столпились вокруг меня и смотрели на нее, сидящую напротив, и ждали у меня за спиной ответа. Что тут можно было сказать? Неразделенные мгновения уходили далеко в прошлое, и она понимала: до некоторых из них невозможно дотянуться словами.
– Алекс, – начала она, – я знаю, у тебя много вопросов о том, что произошло. О том, где я была. И я попытаюсь ответить на все вопросы, которые ты захочешь задать. Но прежде мне нужно кое-что рассказать.
