Я перепрыгнул через ограждение, вопя, крича и сам себя не помня; но меня удержали чьи-то руки, схватили меня за плечи и втянули назад. Я раздавал удары. Лежавший на земле Симон зашевелился, пытаясь встать. Он повернулся и внимательно посмотрел на меня. Изо рта у него падали крупные сгустки крови, но брат пригвоздил меня взглядом, как будто мы здесь одни, двое братьев-семинаристов, пыхтящих над трудным уроком.
А русский стоял и ждал, не торопясь продолжать, потому что знал, что будет дальше.
Мальчишки в верхних рядах словно обезумели. «Хватит!» – кричали они. «Нет!» И еще: «Почему он не дерется?!» Я покачал головой, глядя на Симона, и изо рта у меня потекла слюна, и я закричал: «Не делай этого! Пожалуйста!»
Но он вытер рукой кровоточащий рот, похлопал себя по голове справа и слева и снова встал на бой.
Русский направил ему в подбородок апперкот, который мог бы переломить пополам дерево. Удар раздробил Симону остатки челюсти, его голова дернулась назад, и все было кончено. Он падал на землю уже без сознания.
И тогда…
Господи, как же его любили эти дети! Они ринулись вниз, как вода из прорвавшейся плотины. Целая армия не смогла бы их остановить. Пока я сидел в первом ряду, не в силах пошевелиться, они волна за волной стекали на ринг, окружая Симона и не давая русскому шагнуть. Что сделали бы с моим братом – оставили на улице, сгрузили на тележку и отвезли в соседний район, пока не пронюхала полиция? Этого я так и не узнал, потому что дети обступили Симона, как будто от его спасения зависела вся их судьба. Они потащили его на тощих спинах через толпу. Там, пошарив по карманам, скинулись на такси до больницы. Половина из них, судя по виду, неделю не ели, но отдавали крохи от своих скудных сбережений.
Когда я наконец их догнал, Джанни объяснял, кто мы такие и что мы отвезем Симона домой, где будут доктора. А они глазели на нас так, словно мы опустились с неба на огненной колеснице. Все потому, что они услышали одно слово, одно волшебное слово, от которого расступались моря и мертвые воскресали к жизни.
Ватикан!
– Спасите его, – попросил меня один мальчишка. – Не дайте ему умереть.
А другой добавил:
– Отвезите его к il Papa.
К il Papa. К Иоанну Павлу.
Последнее, что я видел, пока такси не уехало в ночь, – детей, которые жались в кучку и глядели Симону вслед. Глядели, как мой брат покидает их улицы. Глядели и молились.
Мой брат совершает добрый христианский поступок, думал я, сидя в одиночестве за тем же столом, за которым он отказался от адвоката. В душе Симон наверняка верил, что делает это во благо другого. Я не знал кого. Я не знал почему.
Но знал, что должен его остановить.
Прежде чем уйти, я наведался к Петросу. Перед сном он смотрел мультики, но сейчас телевизор не работал. Судя по открытой сумочке с туалетными принадлежностями, усыпанной капельками воды, зубы он почистил. И даже включил ночник. Я поцеловал сына в лоб и отодвинул от края кровати. Неужели он вырастет таким же не по-человечески самостоятельным, как его дядя? Неужели однажды он тоже разобьет мне сердце? На листе бумаги, лежавшем рядом с квартирным телефоном Лучо, я написал:
Потом я позвонил Лео и попросил прогуляться со мной до сестры Хелены.
Ватиканский холм, на чьих склонах располагался монастырь, ночью совершенно вымирал. Под нами, в Риме, мир усыпали электрические огоньки, но здесь, в садах, темнота была такой густой, что казалась жидкой. Мы с Лео ориентировались по памяти.
Он не спрашивал, зачем мы пришли сюда. И ничего не говорил. Когда молчание стало слишком тяжелым, я решил все ему рассказать.
– Симона обвиняют в убийстве. Считают, это он убил Уго Ногару.
Лео остановился. В темноте я не видел выражения его лица.
– Что? – переспросил он. – Что же такое, черт побери, натворил Симон?
– Да я сам не знаю. Он отказывается защищать себя.
– В смысле – «отказывается»?
Что тут можно было ответить.
– Просто… просто он такой, вот и все.
– Ну и проведет остаток жизни в камере Ребиббии[14].
– Нет. Об этом не распространяйся, но его дело слушается в церковном суде.
Он долго переваривал сказанное.
– Зачем им это надо?
– Не знаю.
– Он не хочет с тобой разговаривать?
– Он под домашним арестом.
Снова тишина.
– Если ты сможешь сообразить, куда его забрали, – сказал я, – мне хотя бы будет с чего начать.
Гвардия расставляет часовых по всему папскому дворцу.
– Конечно, – сказал он. – Я найду его…
Но к концу фразы голос Лео неуверенно затих.
– Симон же ничего не делал… Да? – негромко прибавил он.
Таков мой брат – во всей своей странности и непостижимости. Даже другу кажется, что Симон способен на любое безумство. Бог знает, что подумают трое судей.
