- Да. Тишалулле здесь, в Колыбели, ждет своего часа чтобы подняться.
- Тебе нравится эта мысль, не так ли?
- О спрятавшихся Богинях? Да, пожалуй. Может быть, во мне просто говорит Дон Жуан. А может быть, я - как Хуззах, жду кого-то, но кого, не могу вспомнить, кто-то придет и заберет меня отсюда...
- Я уже здесь, - сказал Пай, целуя Милягу в затылок. - Я могу стать любым лицом, которое ты захочешь увидеть.
- Даже лицом Богини?
Звук отодвигаемых засовов прервал их разговор. Охранник возвратился с известием, что капитан Н'ашап согласился принять мистифа.
- Увидишь Апинга, - сказал Миляга Паю на прощанье, - скажи ему, что я мечтаю увидеться с ним и поговорить о живописи.
- Хорошо.
Они расстались, и Миляга вернулся к окну. Облака вновь сгустились, и Колыбель неподвижно лежала, укрывшись их одеялом от солнечного света. Миляга вновь произнес имя, которое открыла ему Хуззах, звук которого был похож на шум разбивающейся о берег волны.
- Тишалулле.
Море осталось неподвижным. Богини не откликались на призыв. По крайней мере, на его призыв.
В тот момент, когда он прикидывал, сколько Пай уже отсутствует (и решил, что уже час или даже больше), в дверях камеры появился Апинг и отослал охранника.
- С каких это пор вы здесь под запором? - спросил он Милягу.
- С сегодняшнего утра.
- Но почему? Я так понял со слов капитана, что вы здесь, некоторым образом, гости?
- Мы и были гостями.
Лицо Апинга беспокойно дернулось.
- Если вы здесь пленники, - сказал он натянутым тоном, - то это в корне меняет дело.
- Вы хотите сказать, что мы не сможем больше разговаривать о живописи?
- Я хочу сказать, что вы не сможете уехать отсюда.
- А как же ваша дочь?
- Уже нет смысла это обсуждать.
- Вы оставите ее чахнуть здесь, ведь так? Вы позволите ей умереть?
- Она не умрет.
- А я думаю, что умрет.
Апинг наступил на горло собственной песне.
- Закон есть закон, - сказал он.
- Я понимаю, - вкрадчиво ответил Миляга. - Наверное, даже художники должны склонять голову перед этим господином.
- Я вижу вашу игру насквозь, - сказал Апинг. - Не думайте, что я так глуп.
- Она ребенок, Апинг.
- Да, я знаю. Но я буду стараться ухаживать за ней как можно лучше.
- Почему бы вам не спросить у нее, видит ли она в будущем свою собственную смерть?
- О, Господи Иисусе, - сказал Апинг абсолютно убитым тоном. - И почему это должно было случиться именно со мной?
- Ничего с вами не случится. Вы можете спасти ее.
- Это не так-то просто, - сказал Апинг, метнув в Милягу затравленный взгляд. - У меня есть мой долг. - Он достал платок из кармана брюк и так тщательно вытер им свой рот, будто он был запачкан следами его вины, и он опасался, что это выдаст его. - Я должен подумать, - сказал он, ретируясь в коридор. - Раньше все казалось таким простым. А теперь... я должен подумать.
Когда дверь открылась, Миляга увидел, что охранник уже вновь занял свой пост, и ему пришлось распрощаться с сержантом, так и не затронув тему Скопика.
Новое разочарование ожидало его, когда вернулся Пай. Н'ашап продержал мистифа в приемной в течение двух часов, в конце концов решив так и не дать ему обещанной аудиенции.
- Пусть я не видел, но я слышал его, - сказал Пай. -Похоже, он был мертвецки пьян.
- Значит, нам обоим не повезло. Не думаю, что Апинг сможет нам как-нибудь помочь. Если ему придется выбирать между дочерью и долгом, он выберет долг.
- Значит, мы застряли.
- До тех пор, пока не придумаем что-нибудь новенькое.
- Проклятье.
Солнце так и не показалось, и наступила ночь. Единственным звуком во всем здании были шаги охранников по коридору, которые разносили еду по камерам. Потом они захлопывали двери и запирали их до утра. Ни один голос не запротестовал против того, что вечерние удовольствия - игры в Лошадиную Косточку, декларирование сцен из Квексоса и "Нумбубо" Малбейкера (эти произведения многим здесь известны были наизусть) - оказались отмененными. Все вокруг затаили дыхание, словно каждый человек, укрывшись в своей камере, решил отказать себе во всех удовольствиях (даже в удовольствии молиться вслух), лишь бы не обращать лишний раз на себя внимание.
- Должно быть, Н'ашап опасен, когда пьян, - заметил Пай, чтобы как-то оправдать свое затаенное молчание.
- Может быть, ему нравится зрелище полночных казней.
- Готов держать пари на то, кто первым стоит в списке претендентов.
- Жаль, что я так слаб. Если они придут за нами, мы будем драться, верно?
- Конечно, - сказал Пай. - Но пока они не появились, почему бы тебе немного не поспать?
- Ты, наверное, шутишь?
- Во всяком случае, ты хоть перестанешь болтать о...
- Меня раньше никогда никто не запирал. У меня от этого начинается клаустрофобия.
- Одна пневма - и путь открыт, - напомнил Пай.
- Может быть, так нам и надо поступить.
- Когда нас вынудят к этому. Но этого пока не случилось. Ложись ты, ради Христа.
Миляга неохотно лег, и, несмотря на то, что рядом с ним улеглось его беспокойство и принялось нашептывать ему в ухо, его тело было больше заинтересовано в отдыхе, чем в этих речах, и он вскоре уснул. Разбудил его Пай.
- У тебя посетитель, - пробормотал мистиф.
