Конечно, этот ответ не был шедевром красноречия, но других у Клема просто не было. Миляга пристально вгляделся в лицо своего спутника и не сводил с него глаз минуту или даже больше, словно прикидывая, сумеет ли эта аксиома перебороть ужас, таящийся у него в голове. И медленно, очень медленно, в уголках его рта зародилась улыбка, а в глазах заблестели слезы.
- Так ты видишь меня? - спросил он тихо.
- Разумеется, я тебя вижу.
- Я спрашиваю не про глаза, а про твое внутреннее зрение. Существую ли я в твоей голове?
- Я вижу тебя ясно, как кристалл, - ответил Клем.
И это действительно было правдой - сейчас, больше чем когда бы то ни было. Миляга кивнул, и улыбка его стала уверенней.
- Кто-то еще пытался научить меня этому, - сказал он. - Но тогда я не понял. - Он задумался, а потом произнес:
- Неважно, как меня зовут. Имена - это пустяк. Я есть то, что я есть внутри тебя. - Он медленно обнял Клема. - Я - твой друг.
Он крепко сжал Клема, а потом отступил в сторону. Слезы его высохли.
- Кто же это учил меня этому? - удивился он.
- Может быть, Юдит?
Он покачал головой.
- Ее лицо постоянно у меня перед глазами, но это была не она. Это был кто-то, кого потом не стало.
- Так, может быть, это был Тэйлор? - спросил Клем. - Ты помнишь Тэйлора?
- Он тоже меня знал?
- Он любил тебя.
- Где он сейчас?
- Ну, это совсем другая история.
- Вот как? - ответил Миляга. - А может быть, все это едино?
***
Они продолжали свой путь вдоль реки, обмениваясь вопросами и ответами. По просьбе Миляги Клем подробно изложил жизнь Тэйлора, от рождения до смертного ложа и от смертного ложа до солнечного луча, а Миляга в свою очередь изложил все имеющиеся у него догадки по поводу природы того путешествия, из которого он возвратился. Хотя он помнил не так уж много деталей, он знал, что в отличие от Тэйлора оно не привело его к свету. По пути он потерял много друзей, имена которых смешались с именами его прошлых воплощений, и видел смерть и разрушение. Но видел он и те чудеса, которые теперь были запечатлены на бетонных стенах. Бессолнечные небеса, сверкавшие зеленью и золотом; дворец зеркал, похожий на Версаль; огромные, загадочные пустыни; ледяные соборы, наполненные звоном колокольчиков. Слушая эти россказни и созерцая перспективу уходящих во всех направлениях неизвестных миров, Клем ощутил, как та легкость, с которой он раньше принял представление о безгранично свободном я, катающемся на карусели нескончаемых превращений, понемногу оставляет его. Те самые перегородки, от тоски по которым он искренне пытался отговорить Милягу в самом начале их разговора, теперь выглядели очень соблазнительно. Но они были ловушкой, и он знал об этом. Их удобство стреножит и в конце концов задушит его. Он должен сбросить с себя свой старый, затхлый образ мысли, если хочет отправиться рядом с этим человеком в те края, где мертвые души превращаются в свет, а бытие является порождением мысли.
- Почему ты вернулся? - спросил он Милягу через какое-то время.
- Хотел бы я знать, - ответил тот.
- Мы должны найти Юдит. Мне кажется, она должна знать об этом больше, чем мы с тобой вместе взятые.
- Я не хочу оставлять этих людей, Клем. Они взяли меня к себе.
- Я понимаю, - сказал Клем. - Но Миляга, они ведь тебе ничем сейчас не помогут. Они не понимают, что происходит вокруг.
- Мы тоже не понимаем, - напомнил ему Миляга. - Но они слушали меня, когда я рассказывал свою историю. Они смотрели, как я писал картины, а потом задавали мне вопросы, и когда я рассказывал им о своих видениях, они не насмехались надо мной. - Он остановился и указал жестом на здания Парламента на другом берегу реки. - Скоро там соберутся наши законодатели, - сказал он. - Смог бы ты им доверить то, что я только что тебе рассказал? Если мы скажем им, что мертвые возвращаются на землю в солнечных лучах и где-то существуют миры с зелено-золотыми небесами, как ты думаешь, что они нам ответят?
- Они скажут, что мы сошли с ума.
- Да. И выбросят нас в ту же самую сточную канаву, где сейчас живут Понедельник, Кэрол, Ирландец и все остальные.
- Они живут в сточной канаве не потому, что у них были видения, Миляга. Они попали туда потому, что с ними плохо обошлись, или сами они плохо обошлись с кем-то.
- Попросту это значит, что они не научились так же хорошо скрывать свое отчаяние, как остальные. Ничто не может отвлечь их от их боли. Тогда они напиваются и буйствуют, а на следующий день чувствуют себя еще более потерянными, чем вчера. Но все же я скорее доверюсь им, чем епископам и министрам. Может быть, им и нечем прикрыть свою наготу, но разве эта нагота не священна?
- Но она также и уязвима, - возразил Клем. - Ты нс можешь втянуть их в эту войну.
- А кто сказал, что будет какая-то война?
- Юдит, - ответил Клем. - Но пусть бы она этого и не говорила, это все равно чувствуется в воздухе.
- А она знает, кто будет нашим врагом?
- Нет. Но битва будет тяжелой, и если тебе дороги эти люди, ты не поставишь их в первые ряды. Пусть они встанут там, когда война закончится.
Миляга на некоторое время задумался. Наконец он сказал:
