Тело Оскара Годольфина исчезло, оставив на столе подсохшие лужицы свернувшейся крови.
- ... но я предпочитаю официальную обстановку. Мы должны вести переговоры, как цивилизованные существа, не правда ли?
Миляга изъявил молчаливое согласие, подошел к другому концу стола и сел, готовый демонстрировать свою добрую волю до тех пор, пока в поведении Сартори не проявятся первые признаки предательства. А уж тогда он будет действовать быстро и наверняка.
- Куда исчезло тело? - спросил он.
- Оно здесь. Я похороню его после того, как мы поговорим. Здесь неподходящее место для трупа. А может быть, наоборот - самое подходящее. Не знаю. Мы можем проголосовать по этому вопросу позже.
- Как это ты вдруг превратился в демократа?
- Ты же говорил, что изменился. Меняюсь и я.
- Причина?
- Об этом позже. Сначала...
Он глянул в сторону двери, и она закрылась, оставив их в кромешной темноте.
- Ты ведь не против, правда? - спросил Сартори. - Во время этого разговора нам лучше не смотреть друг на друга. Зеркало отражает не очень точно...
- В Изорддеррексе тебе этого не требовалось.
- Там я обладал плотью. А здесь я чувствую себя... нематериальным. Кстати сказать, я был просто потрясен тем, что ты сделал в Изорддеррексе. Одно лишь твое слово, и вся штука рассыпалась на куски.
- Это была твоя работа, а не моя.
- Ну не будь таким глупым. Ты же знаешь, что скажет история. Ей наплевать на подоплеку. Она заявит, что Примиритель пришел, и стены стали рушиться. И ты не станешь возражать, потому что это дает пищу легенде, превращает тебя в мессию. А ты ведь именно этого хочешь, не правда ли? Вопрос в следующем: если ты - Примиритель, то кто же я?
- Нам необязательно быть врагами.
- Разве не то же самое ты говорил в Изорддеррексе? И разве после этого ты не попытался меня убить?
- У меня были на то причины.
- Назови хотя бы одну.
- Ты помешал первому Примирению.
- Оно не было первым. Насколько мне известно, до этого предпринимались еще по крайней мере три попытки.
- Для меня оно было первым. Это был мой великий замысел. И ты уничтожил его.
- Кто тебе это сказал?
- Люциус Коббитт, - ответил Миляга.
Последовало молчание, и Миляге показалось, что в нем он услышал, как темнота пришла в движение - неуловимый шорох, словно соприкоснулись шелковые складки. Но за последние дни шум прошлого ни разу не утихал в его голове, и прежде чем он сумел понять, откуда исходит этот звук, Сартори вновь заговорил:
- Так Люциус жив, - сказал он.
- Лишь в воспоминаниях. На Гамут-стрит.
- Эта сучья тварь Отдохни Немного, похоже, позволила тебе получить неплохое образование, а? Ничего, я ей выпущу кишки. - Он вздохнул. - Знаешь, мне не хватает Розенгартена. Он был так предан мне. И Расидио, и Матталус. Хорошие люди были у меня в Изорддеррексе. Люди, которым я мог доверять и которые любили меня. Я думаю, дело тут в твоем лице - оно возбуждает поклонение и преданность. Ну ты, наверное, и сам это заметил. Что тому виной - твоя божественная ипостась или наша улыбка? Я отказываюсь верить, что второе является проявлением первого, - это ложная теория. Горбуны могут быть святыми, а красавицы - настоящими монстрами. Разве ты сам в этом не убедился?
- Разумеется, ты прав.
- Видишь, как часто мы приходим к согласию? Сидим здесь в темноте и болтаем, как старые друзья. Честное слово, если б мы больше никогда не вышли отсюда на свет божий, мы смогли бы полюбить друг друга - через какое-то время, разумеется.
- К сожалению, это невозможно.
- Почему, собственно?
- Потому что мне предстоит работа, и я не позволю тебе встать у меня на пути.
- В прошлый раз ты стал причиной страшных бедствий, Маэстро. Помни об этом. Воскреси это в своем воображении. Вспомним, как все это выглядело, как Ин Ово хлынуло на землю...
Судя по звуку голоса Сартори, Миляге показалось, что он встал из-за стола, но в такой кромешной тьме ни в чем нельзя было быть уверенным. Он и сам поднялся на ноги, опрокинув стул у себя за спиной.
- Ин Ово - чертовски грязное местечко, и, поверь мне, я не хочу пачкать этот Доминион, но боюсь, что это может оказаться неизбежным.
Теперь Миляга окончательно уверился в том, что столкнулся с каким-то обманом. Голос Сартори уже не исходил из единственного источника - он был незаметно рассеян по всей комнате и словно бы растворился в темноте.
- Если ты выйдешь из этой комнаты, брат, - если ты оставишь меня одного, - на Пятый Доминион обрушится такой ужас...
- На этот раз я не допущу ошибок.
- Да кто говорит об ошибках? - спросил Сартори. - Я говорю о том, что я собираюсь сделать во имя справедливости, если ты покинешь меня.
- Так иди со мной.
- Зачем? Чтобы стать твоим апостолом, учеником? Ты сам-то вслушайся в свои слова! У меня не меньше прав на то, чтобы стать мессией, так какого же черта я должен быть каким-то ссаным приспешником? Объясни мне - окажи хотя бы эту услугу.
- Стало быть, мне придется убить тебя?
- Попробуй.
- Я готов к этому, брат, раз ты меня вынуждаешь.
- И я тоже.
