– Простуда! Проклятая простуда! Этой зимой в Касселе многие заболели. Говорят, какой-то заезжий гость принес. То ли в женихи старшей дочке барона набивался, то ли уже был женихом? Никто этого уже не узнает, ибо и он преставился. Причем самым первым, всего через несколько дней после приезда. Говорили, целую ночь задыхался, кричал, что горло как в тисках и глотать невозможно, а к утру его уж мертвым нашли в кровати. А уж потом одна за другой все дочки барона и сынишка заболели. Пятнышками какими-то красными покрывались, кашляли сильно и умирали. Что ни день, так один из детей умирал, и это на глазах у матери! А госпоже фон Кассель хоть бы что! Здоровей здоровых была! А только всю семью схоронив, умом тронулась от горя да и повесилась. Вообще тогда половина замка вымерло от этой заразы.
Штернберг перекрестился и сотворил молитву об усопших. Он кусал губы, тер лоб, мучаясь от того, как ему сообщить такую страшную весть своему другу. Но вскоре понял, что, какие тут слова ни подбирай, все без толку. Ничем не смягчить такое горе. И в эти минуты своя собственная трагедия показалась ему несколько менее значительной.
Кассель ни плакал, ни рыдал, услышав от Штернберга о страшной участи своих родных. Это нельзя было назвать ни плачем, ни рыданием. Он выл. Негромко, но с такой бесконечной мукой и тоской, что сердце разрывалось от жалости у каждого, кто его слышал. Кассель закрылся от всего мира у себя в палатке и никого трое суток туда не впускал. Радость от писем у Штернберга и Данфельда сразу улетучилась, ибо каждый из них, гоня от себя эти мысли, все же представлял, что бы произошло с ними, узнай они такое.
Горе общего друга и письма из дому как-то еще более сблизили Штернберга и Данфельда. На следующий день после описанных событий, вечером, они вдвоем пришли к пристани и сели на берегу Нила, глядя на реку. Данфельд очень часто совершал такие прогулки. Он смотрел на корабли и мысленно уносился на них далеко, на север, к своей возлюбленной Хильде. Он завидовал тем, кто мог спокойно вернуться домой после ратных подвигов. Но его Крестовый поход еще не был закончен, Данфельд это прекрасно понимал.
– Все думаешь о моей сестре? – спросил граф.
– Да, конечно, о ней. Кроме нее, у меня никого нет.
– И ее у тебя пока тоже нет.
– Она всегда со мной, каждое мгновение. Мысль о Хильде позволяет мне выжить, дает силы бороться дальше, дождаться победы.
– Слушай, Данфельд, забудь все, что когда-то я говорил по поводу твоей, ну…
– Бедности, – закончил барон и, дернув ногой, ссыпал вниз с песчаного склона камешки.
– Именно так, – заключил Штернберг. – Забудь и уезжай к ней.
– Что так, граф? А как же великая идея похода? – с сарказмом произнес Данфельд.
– Я говорю – забудь! Уезжай, пока не поздно.
Данфельд посмотрел на Штернберга, тот не отрываясь смотрел на Нил.
– Я был глупцом, – тихо проговорил граф, а порыв ветра и вовсе заглушил его слова. – Каждому свое. Нельзя мерить всех людей по себе.
– О чем это ты?
– Я, как мог, удерживал рядом с собой брата, и вот… Он так хотел увидеть сына! Вырастить его. Уезжай! Смерть поджидает нас всегда, но здесь встретиться с ней проще, не осуществив того, что задумал. Пока не поздно, возвращайся к Хильде, Данфельд! Вы любите, друг друга – значит, будете счастливы.
– И все-таки, как бы мне ни хотелось, я не последую твоим словам, Штернберг. Я прислушаюсь к словам, сказанным тобой раньше. Без состояния я не смогу жениться на Хильде. Я остаюсь. От смерти все равно не уйти, если она суждена нам здесь, под Дамиеттой. Я верю – победа не за горами. А вот тогда – в добрый путь!
Штернберг ничего не сказал в ответ и все смотрел и смотрел на убегающую багряную дорожку волн от заходящего солнца.
– А ты, Генрих? – тихо спросил Данфельд. – Разве тебя не тянет домой? Неужели не надоели два года войны?
– Нет, Герберт. Я не создан для домашнего очага. Я с детства мечтал о Крестовых походах, дальних странах, войнах и славе. Как бы это сейчас по-мальчишески глупо ни звучало. Мы были как из одного теста – Лихтендорф и я. Нам никогда не сиделось на месте. Ума не приложу, как это меня еще удавалось заставить выучиться читать и писать? Однажды мы вдвоем убежали в Регенсбург. Ты спросишь, почему именно туда? Я и сам не знаю. Мне было тринадцать, а Лихтендорфу шестнадцать, и он, как старший, казался знатоком всего и вся. Он сказал, что в Регенсбурге намечается турнир, правда, когда мы добрались до города, турнир уже давно закончился. Зато там я впервые познал женщину!
– Ха! Вот как! Интересно!
