Все делились впечатлениями, и за столом царила довольно веселая и радостная атмосфера. Камилла Альбертовна распорядилась, чтобы бывшие рабыни и служанки тоже были накормлены. Вместе с тем для себя она решила, что после этого она познакомится с ними поближе. Все же надо этих людей к чему-то приспособить, раз уж они живут в этом доме… Дом большой, и чтобы обиходить его, нужно много рук. Вот только к четырем белым красоткам у неё было двоякое отношение. С одной стороны, ей было очень жаль этих несчастных. А с другой, в ней вдруг поднялась ревность… Да-да, она опасалась, что её помолодевший Дмитрий Леонидович обратит свой взор на этих юных прелестниц, с которыми она, Камилла Альбертовна, никак не может тягаться красотой. И этот червячок ревности неприятно ворочался где-то внутри, не давая забыть об этих девицах. Будучи женщиной неглупой, она понимала, что прямо сейчас проповедовать девицам христианскую мораль было бы неуместно и бесполезно. Как же с ними быть? Конечно, лучшим вариантом было бы избавиться от них, но что-то подсказывало Камилле Альбертовне, что это неправильное направление мыслей. Словом, требовалось поразмышлять над этим вопросом. Но позже. Пока надо было срочно приспособить к делу двенадцать чернокожих женщин.
Тут к ней с отчетом подошел Ю Су. Он сказал, что нужно много рабочих рук, чтобы привести территорию усадьбы в порядок и озеленить её, предварительно убрав большую часть мостовой, оставив только дорожки. И Камилла Альбертовна сказала Андире, чтобы привела своих товарок. Женщины молча выслушали распоряжение, дружно кивнули и гуськом потянулись во двор за китайцем, который, раздуваясь от удовольствия, гордо шагал впереди своей бригады.
После этого мать семейства решила пройтись по окрестностям. Все дети сразу согласились составить ей компанию, лишь Дима, лениво потянувшись, заявил, что останется дома вздремнуть чуток, а то ночью он, дескать, недоспал.
Когда компания женщин стала приближаться к баракам, перед ними как из-под земли возникла рослая негритянка средних лет в длинном платье бурого цвета и желтой косынке. Она подобострастно улыбалась, но в её взгляде чувствовалось напряжение.
— Приветствую вас, господа и… госпожи, я Айфа, экономка лагеря. Могу сопроводить вас…
Обратно компания возвращалась в глубокой задумчивости, и даже Леня с Мишей были непривычно тихие. Только что они очень близко соприкоснулись с остатками того мира, которым правило Зло. Они увидели вблизи эти ужасные бараки, похожие на загоны для скота. Самая большая жуть брала за душу в тех бараках, где жили четырнадцатилетние девочки. Полные смертного ужаса взгляды исподлобья, безразличие на лица, уныло ссутуленные плечи девочек, которые были ровесницами Миши. И в каждом бараке у входа на видном месте висела большая плеть-семихвостка, которой секли провинившихся. Увидев такое и побелев лицом, Камилла Альбертовна повернулась к Айфе и повелела, чтобы эту пакость немедленно сняли со стен и уничтожили, лучше всего сожгли. Намного лучше дела обстояли там, куда из мира семьдесят шестого года (эта дата осознавалась Камиллой Альбертовной с трудом) уже прибыли девушки-наставницы, принявшиеся прививать местному контингенту разумное, доброе, вечное. Да, сейчас лагерь был в стадии преображения, но все то чудовищное, противоестественное, что прежде было самой основой существования всей этой несчастной страны, все ещё было явственно заметно. И оно угнетало.
У Душечки в глазах стояли слезы. Маша и Аня то и дело печально вздыхали. А Камилла Альбертовна тихонько молилась, прося у Господа милостей для тех несчастных, которых они увидели. Она молилась — и слова с трудом приходили к ней. Отчего-то она чувствовала вину. Ей казалось в этот момент, что жила она не так, как надо, многого не понимала. Ей было хорошо, тепло, надежно за широкой спиной мужа. А этих женщин убивали! Точно скот! И… съедали… Всякий раз при мысли об этом Камилла Альбертовна испытывала приступ липкой дрожи омерзения. И вся её «благотворительность» казалась ей теперь чем-то жалким, малозначимым, нужным больше ей самой, чем тем, на кого эта благотворительность была направлена. И сейчас ей хотелось сделать все, чтобы спасти этих женщин, привести их к миру и покою, показать им любовь Господню. Посвятить этому всю себя! Но как это сделать, она не знала. И оттого тонкой струной вибрировала в ней неудовлетворенность, и взывала какая-то жажда, и просила она Господа открыть ей свой Промысел и указать, что делать. Она чувствовала, что уже никогда не будет прежней — все увиденное сломало в ней что-то, но вместе с тем дало начало новому, которое теперь придётся познавать, беспрестанно прикладывая душевный труд…
Вернулись они как раз к ужину. Зайдя в дом, Камилла Альбертовна не обнаружила сына в его комнате и с удивлением заметила, что его постель даже не примята.
— А где Дима? Вы не видели Диму? — спрашивала она у всех, но те в ответ лишь пожимали плечами.
И тут к ней подошла Андира и, указывая на лестницу, сказала совершенно бесстрастным тоном:
— Молодой господин пошёл туда, к девушкам.
