Наверное, в том, что именно мне позволили глубоко вникнуть в те идеи, что несет Серегин, был какой-то высший промысел. Теперь я вообще склонен искать этот промысел повсюду. Нужно научить своё сердце слышать… Когда оно обладает этим свойством, легче отличить Добро от Зла, чтобы сделать правильный выбор.
Собственно, я сказал бы, что мои взгляды на человека и общество имеют много общего с мировоззрением Серегина. Он тоже считает, что права в обществе должны быть у тех, кто готов за него умереть. Он тоже не склонен к лжегуманистическим заблуждениям. Он, как и мои герои, решает проблемы силой оружия, не вдаваясь в рефлексии. И умеет объединять вокруг себя не только людей-землян, пусть и из разных эпох, но и человекоподобных существ из далёких и странных миров! Вот уж это было для меня самым поразительным. Ведь я доказывал, что ЧУЖОЕ всегда останется чужим и чуждым, если не враждебным, никогда ЧУЖИЕ не станут рассуждать так, как мы. Я убеждал, что даже среди людей могут быть такие разногласия, что никакого объединения не может быть в принципе. Увы, я признаю, что в этом я ошибался. Я рассуждал таким образом именно потому, что был американцем… Мы были самым непримиримым народом. Мы не признавали никакого другого мировоззрения, кроме собственного. Более того — мы старались искоренить это чужое мировоззрение и насадить своё. Повсюду. Где только можно. Не гнушаясь никакими средствами. И дьявол, который питался этими идеями, рос и креп. В конце концов в Америке моего мира стало бы примерно так же, как в этом Царстве Света! Ибо ложный путь, каким бы извилистым он ни был, неизбежно приводит в одно и то же место, где все обращается в прах и тлен.
О, как силен страх перед русскими в моей Америке! Он похож на психоз. И этот психоз коснулся и меня. Когда я общался с Серегиным, то постоянно думал: знает ли он о том, что я построил ядерный бункер под своим домом? Эта мысль неприятно сверлила мой мозг, ибо теперь я смотрел на все другими глазами, и мне было бы неприятно, если бы кто-то из этих русских, с которыми я общаюсь, с насмешкой спросил: «Мистер Хайнлайн, вы всерьез считаете нас агрессивными дикарями, готовыми убивать невинных людей миллионами?»
Да, прежде я считал примерно так. Психоз нам насаждался намеренно. Нас учили ненавидеть. А ненависть — это и есть трансформированный страх. Как сражаться, не испытывая ненависти?
Но в Серегине ненависти нет. Он совсем не похож на типичного нашего американского героя — исполненного ярости, с горящим взглядом, карающего по своему усмотрению, не заботясь о том, что кто-то невинный может нечаянно пострадать при этом. Он другой. И все его люди на него похожи — я заметил это сразу. При этом они ему не поклоняются, не благоговеют. Он для них — Командир и Патрон, но не царь и не бог. Более того, принимая у неофита страшную встречную клятву, Серегин говорит: «Я — это ты, а ты — это я, вместе мы сила, а по отдельности мы ничто». В созданном им обществе не делят людей по сортам, не злословят, не предают и не бьют в спину. Так не могло бы получиться ни у одного американца. Наша гордыня отвращает нас от Бога. Но она же и объединяет, ибо все мы — индивидуалисты…
Серегин чрезвычайно умен и находчив, смел в своих решениях. Всегда готов выслушать полезный совет. Удивительно: приобретя могущество нечеловеческой сущности, он все же остается человеком. Моему американскому уму это непостижимо. Гордыня не свойственна ему ни в малейшей степени. И я уже начинаю догадываться, что, стоит ему хоть на малую долю утратить свои человеческие качества — такие, как порядочность, честность, ответственность, сострадание — и могущество будет отнято у него. Но это невозможно, потому что масса Верных, которым он обязан так же, как они обязаны ему, удерживает Серегина в рамках человечности. Причём все эти качества в нём неизменны, с чем бы ни приходилось ему иметь дело, и это для меня тоже непривычно.
