Влажными были и руки доктора Митчелла. Влажными и холодными… Мамаша Молли всякий раз непроизвольно вздрагивала, когда его длинные костлявые пальцы касались её живота. С той самой поры, когда Молли впервые, восемнадцатилетней крепкой девушкой, оказалась здесь, в резервации для маток, доктор Митчелл совершенно не менялся, разве что кожа его становилась все желтее, а глаза все водянистее.
Осмотр не причинял женщине боли, но последние года три она его жутко боялась. Боялась услышать, что она уже исчерпала свою детородную функцию и должна пойти на забой. Но у мамаши Молли было хорошее здоровье. И потому она умудрилась дожить до тридцати лет, что было большой редкостью. Многие её товарки отправлялись на забой гораздо раньше этого возраста… От ежегодных беременностей они чахли, слабели, и уже не могли качественно выполнять то, для чего были предназначены. И тогда их просто убирали из жизни, а тела их шли на пропитание.
Двенадцать детей выносила мамаша Молли, самая старая из маток-производительниц. Дюжину здоровеньких младенцев произвело на свет её щедрое чрево. Она была ветераншей материнства, профессионалом деторождения. Её роды всегда проходили без осложнений — среди женщин-производительниц это называлось «выплюнуть».
Собственно, проблемы при родах случались довольно редко. В матки-производительницы отбирали жестко: обязательно красивых, крепко сложенных, широкобедрых, с устойчивым иммунитетом, и непременно тех, на кого в четырнадцать лет при отборе на племя надевали широкий серебряный ошейник, которого были лишены и будущие наложницы, и уж тем более чернокожие няньки. Но все же случалось всякое… И если оно случалось, то и речи не могло быть о продолжении детородной деятельности — женщина тут же выбраковывалась и отправлялась на бойню.
Успешно справившись с предыдущими двенадцатью беременностями, мамаша Молли чувствовала, что эта, тринадцатая, будет последней. Она давалась ей тяжело — уставший от нещадной эксплуатации организм наконец взбунтовался и дал сбой. И мамаша Молли уже на третьем месяце испытала все то, чего всегда так боялась: и дикий токсикоз, и боли в пояснице. Потом началось выпадение волос. Она похудела, хотя старалась пихать в себя еду, несмотря на тошноту. Зубы её расшатались, стали портиться и болеть, а на шее появилось большое пигментное пятно, переходящее на подбородок. Её плечи покрылись зудящими пятнами. Суставы на руках и ногах распухли, покраснели и постоянно ныли, а при смене погоды простреливали резкой болью. Она чувствовала, что превращается в развалину, и это означало конец. Иногда она ловила на себе сочувствующие взгляды товарок, понимающих, что на этот раз она обречена. В зеркале она видела изможденную старуху с большим животом, в котором активно шевелился новый организм…
Шустрый это был ребёнок. Он так порой расходился, что живот колыхался из стороны в сторону, отчего Молли даже просыпалась среди ночи и гладила свой живот, пытаясь унять находящееся внутри существо. Она не испытывала к нему ни любви, ни нежности, и всего лишь хотела выспаться. Но при этом, по мере того как утихал ребёнок от ласковых поглаживаний, какое-то непонятное, но удивительно приятное чувство охватывало её. Такого с ней раньше не было. Она будто бы погружалась во что-то теплое, мягкое и радостное, бесконечно родное… И это необычное переживание на грани яви и сна было как некий дивный дар ей, уже обреченной, смотрящей в глаза Тьмы…
Как только серая дверь серая открывалась и выходила очередная женщина, тут же в кабинет заходила следующая. Доктор тратил на осмотр минуты три, иногда пять. Выйдя, женщины сразу спешили к выходу из «больнички», и на их лицах нельзя было прочесть ничего.
Вот и подошла очередь мамаши Молли… Прежде чем зайти, она зачем-то замешкалась и сделала резкий вдох. Получилось шумно и похоже на всхлип. Затем её слегка подтолкнули, и… Молли тут же споткнулась о порог. Обернувшись, она не сразу нашла ручку, чтобы закрыть за собой дверь; кто-то из женщин сделал это за неё.
В кабинете для осмотра царил совсем другой запах, нежели в коридоре. Здесь резко пахло сигарным дымом, одеколоном и какой-то сладкой микстурой. Доктор сидел за деревянным столом; падавший в окно яркий свет хорошо обрисовывал его силуэт, в то же время делая неразборчивыми его черты. Молли подошла поближе и увидела все тот же чахлый чубчик, тонкие губы, белесые глаза. Доктор смотрел на неё равнодушно, как на деревянный чурбак. Он просто выполнял свою работу.
Как она делала это уже много раз, мамаша Молли скинула своё полосатое платье. Не вынимая из угла рта тлеющей сигары, доктор встал и принялся ощупывать её живот. Уже зная свой приговор, женщина тоскливо смотрела на его влажно поблескивающую лысину, на чубчик, на лохматую бороду. Она вздрагивала от прикосновений его пальцев, но он, казалось, этого не замечал. Ощупав живот и не выказав при этом никаких эмоций, он осмотрел её грудь, шею, плечи… Выражение его лица ни на малость не изменилось.
— Покажи руки, — сказал он таким же бесцветным тоном, как и его глаза.
