Сначала её заметила Нора, что, сидя на корточках, копошилась у клумбы, выдергивая сорняки. Обернулась, поморгала. Встала, протерла глаза… Да так и осталась стоять, не решаясь подойти.
Тут на крыльце появилась ещё одна из женщин — и застыла с открытым ртом, позабыв затворить за собой дверь. Вскоре из-за её плеча стали выглядывать те, кому стало любопытно, отчего их товарка вдруг замерла. Затем женщины начали медленно, с опаской, спускаться с крыльца, и в их лицах читалась настороженность.
Постепенно вокруг Молли стала собираться толпа, и вскоре весь барак был здесь. Где-то за спинами собравшихся маячила коренастая фигура Ронги. Женщины вполголоса переговаривались меж собой, и в гомоне этом слышалось изумление. Никто не узнавал бывшую товарку в таком образе. Никому даже в голову не приходило, что это она! Все они, как и сама Молли прежде, не запоминали черты друг друга. Да и действительно трудно, почти невозможно было узнать в этой блистательной даме пожилую мамашу Молли. Она не просто помолодела — она изменилась. Изменились её осанка, взгляд, поворот головы, выражение глаз…
Молли очень хорошо понимала их чувства. И не спешила что-то произносить. Она проникалась душевным состоянием этих женщин, пропуская через себя контраст этого места с теми краями, где она побывала. Все убожество, вся печально-неприглядная, пропитанная обреченностью действительность лагеря сразу бросились ей в глаза, больно кольнув сердце. Эти длинные беленые известью бараки, эти серые стены, эта голая утоптанная земля с редкими кустиками и чахлыми островками травы… Лишь клумбы — их старательно взлелеянные клумбы с цветами — яркими чужеродными пятнами разбавляли унылый пейзаж. И Молли вдруг замерла, потрясенная пришедшей в голову ассоциацией: вот так же, как эти клумбы среди серого, неприглядного, несущего в себе печать безнадежности пространства, живёт в душах её сестер любовь… Неосознаваемая, загнанная под серые заборы закоулков разума, она цветет там, не имея возможности разрастаться и давать новую поросль, разбрасывать семена. Но теперь все будет по-другому! Стоит дать свободу этой любви — и зацветет она повсюду! И изменится этот мир, и заиграет яркими красками, и придёт в него и счастье, и благополучие для всех в нём живущих! И этот океан силы, что бушует у неё, у Молли, внутри, оросит эту землю, пробудит её к жизни. Как же она любит своих сестер… Щемит у неё в груди от этой огромной, рвущейся наружу любви. И хочется ей обнять каждую, и каждой сказать о том, как она её любит…
Молли хотелось, чтоб хоть кто-то узнал её. Как она желала услышать: «О, это же наша мамаша Молли!». Но, увы, все смотрели на неё как на чужую.
Между тем женщины, привыкшие в любой непонятной ситуации обращаться к своей няньке, стали оборачиваться, выискивая взглядами Ронгу. И вот уже она своей тяжеловатой косолапой поступью идет сквозь расступающуюся толпу к ней, к Молли, и на лице её уже хорошо знакомая озадаченность.
— Здравствуй, Ронга, — произнесла Молли, когда та оказалась перед ней лицом к лицу. — Здравствуйте и вы, мои дорогие сестры!
Женщины вновь загомонили, удивленные столь необычным обращением от незнакомой дамы.
Ронга же явно робела. Она никогда не видела и даже не могла себе вообразить столь шикарной госпожи с такой гордой осанкой и уверенной улыбкой, явно очень могущественной и знатной. Это был нонсенс в их мире.
— Эээ… кхм… приветствую вас, госпожа… — произнесла она и на всякий случай поклонилась, как обычно делала это при разговоре с белыми мужчинами.
— Я для вас не госпожа! — громко произнесла Молли, обращаясь ко всем сразу. — Я — одна из вас. Разве вы не узнаете меня?
Женщины переглядывались и пожимали плечами. Нет, они даже мысли не допускали, что она одна из них, и, очевидно, предполагали, что их дурачат.
И только Молли открыла рот, чтобы наконец назвать своё имя, как над толпой пронесся радостный крик:
— Мамочка Молли? О, мамочка Молли!
И сквозь плотные ряды, бесцеремонно расталкивая всех локтями, стала торопливо протискиваться белокурая молодка Стэйси. А женщины загалдели; имя «Молли» летало меж ними с самой разной интонацией: от изумленной до недоверчивой.
Стэйси выскочила из толпы и бросилась на шею своей старшей подруги. Бывшие матки с изумлением глядели на это: среди них не было принято столь бурно выражать своё отношение друг к другу.
— Мамочка Молли, мамочка Молли! — повторяла Стэйси и продолжала виснуть у той на шее.
Женщина не сопротивлялась и обнимала её в ответ — ей было очень радостно, что хоть кто-то её узнал. А по Стэйси она успела соскучиться — и это, кстати, тоже было открытием, ведь прежде, зная о своей обреченности, они не могли иметь прочных эмоциональных связей.
— Какая ты красивая, мамочка Молли! — продолжала щебетать Стэйси, чуть отступив и оглядывая старшую подругу с ног до головы восхищенным взглядом. — Расскажи, как там? Как тебя лечили? А ты видела того безбородого мужчину, который мне приснился?
