Вася ввел меня в коммуну, помещавшуюся в Эртелевом переулке в доме Хрущова. Коммуна эта занимала маленькую комнатку, и членами ее состояли Воскресенский, Сергеевский, Соболев, князь Черкезов и Волков, и тут же проживали две нигилистки, Коведяева-Воронцова и Тимофеева, и все они спали вповалку. Четверо первых были люди модные, потому что отбыли срок заключения в крепости по прикосновенности к делу Каракозова…
Сергей пролистал несколько страниц.
Все же, наверное, наброски к будущей лекции…
Мир Фурье, гармония двенадцати страстей, блаженство общежития, работники в розовых венках, – все это не могло не прийтись по вкусу Чернышевскому, искавшему всегда «связности». Помечтаем о фаланге, живущей во дворце: 1800 душ – и все веселы! Музыка, флаги, сдобные пироги…
Музыка? Флаги? Сдобные пироги?
«…Сережа, я сон видела, – вспомнил Сергей срывающийся голос Веры Суворовой. – Я видела белый, но почему-то мрачный дворец. А во дворце веселились…»
Еще, вспомнил он, Вера Павловна видела Морица.
Ты будешь спать, но я тебя не трону, любовь моя к Отечеству заразна…
Мориц вспрыгнул на стол. По словам Веры, он, как обезьяна, кривлялся и тряс плечами, а в руках держал серебряную чашу на полведра.
Миром правит математика и правит толково; соответствие, которое Фурье устанавливал между нашими влечениями и ньютоновым тяготением, особенно было пленительно и на всю жизнь определило отношение Чернышевского к Ньютону, – с яблоком которого нам приятно сравнить яблоко Фурье, стоившее коммивояжеру целых четырнадцать су в парижской ресторации, что Фурье навело на размышление об основном беспорядке индустриального механизма, точно так же, как Маркса привел к мысли о необходимости ознакомиться с экономическими проблемами вопрос о гномах-виноделах («мелких крестьянах») в долине Мозеля…
А-а-а, вспомнил Сергей.
Оказывается, яблоко Фурье не пьяный бред Коляна.
Он вычитал о таинственном яблоке в записной книжке Суворова…
