Через месяц запасы глины закончились. Плодами нашего творчества было заставлено уже два стеллажа. Перла сказала, что попробует распихать эту продукцию по разным магазинчикам во Флоренции и в Пизе. Я удивился – зачем делиться прибылью с чужими людьми, когда есть свой магазин в прекрасном месте? То, что услышал в ответ, поразило. Оказывается, в Италии на розничную торговлю нужно получать лицензии. Мало того, что они стоят приличных денег, так еще и их количество строго ограничено. На каждую тысячу населения, проживающего в каком-то районе, выдается не более определенного числа лицензий. И если все это количество выбрано, то начать в этом районе торговую деятельность уже в принципе невозможно. Странно, вроде бы, капиталистическая страна, а настоящей свободой предпринимательства и не пахнет.
Тем не менее, попытки сбыть нашу продукцию оказались успешными. Через месяц производство уже не справлялось со сбытом. Пришлось придумать технические ухищрения, позволившие повысить производительность.
Моя итальянская подруга едва не прыгала от восторга, считая доход. Но, чем дольше я с нею жил, тем больше настораживало меня то, что всеми деньгами она распоряжается по своему усмотрению. Нет, я не могу сказать, что она жадничала и экономила на мне. Наоборот, она покупала мне одежду, которую я не мог себе позволить даже в самые лучшие времена. И кормила меня она весьма неплохо. Но наличность на руки практически не давала.
Если разобраться, при жизни на полном обеспечении живые деньги мне и не были нужны. Но в этом чувствовалось ущемление свободы. Ведь, если бы я был у нее просто наемным работником, то она должна была платить мне зарплату. Разумеется, крыша над головой, питание и одежда чего-то стоят. Но не всю сумму оплаты моего труда.
Во время одного из ужинов с традиционной бутылкой вина я попытался осторожно поднять этот вопрос.
– А зачем тебе деньги? – простодушно спросила Перла.
Признаться, вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я не сразу нашелся, что ответить.
– Ну, машину мне надо отремонтировать, – неуверенно произнес я.
– Зачем тебе ее ремонтировать? Сейчас еще пару месяцев поработаем, и новую тебе купим.
Сказать было нечего. Да и бесполезно. До меня дошло, что эта денежная политика преследует одну цель – сделать так, чтобы я был полностью зависим от нее.
Но деньги мне на самом деле были крайне необходимы. Просто не мог назвать истинную причину. Свою поездку на Шпицберген я не отменил. Просто решил сдвинуть на год. Тех денег, которыми я располагал, на все могло не хватить, и я планировал за оставшееся время еще хоть немного заработать. Но теперь чувствовал, что моим планам не суждено было сбыться.
Еще не нравилось, что Перла, если и не запрещала напрямую общаться с моим другом Саней, то каждый раз, когда я собирался к нему в гости, всем своим видом демонстрировала свое неудовольствие.
Но расхождения по финансовым вопросам и в отношении моего общения с друзьями были не единственными. Меня иногда просто бесила ограниченность моей итальянской подруги. Казалось, ей нет абсолютно никакого дела до того, что вообще происходит в мире. Самым любимым ее занятием было смотреть глупые телешоу. Ну и, разумеется, походы по магазинам. Я подозреваю, что если бы попробовал заговорить с ней о судьбах человечества, то, скорее всего, она отвела бы меня к психиатру. Возможно, я слишком многого хочу от женщин. Я бы мог смириться и решить, что женщины – это такие примитивные существа, которым кроме развлечений ничего не нужно, и их задача – создавать уют в доме и рожать детей. Мог бы, если бы не имел примера в виде Машуни и Катерины. Особенно Катерины, которая оказалась готова рискнуть жизнью ради науки.
Хуже всего было то, что я стал замечать, что такое растительное существование мне иногда нравится. Отсутствие необходимости напрягать голову имеет свои приятные черты. Я чувствовал, что это болото меня затягивает. Наверное, это как алкоголизм или наркомания, когда незаметно втягиваешься, а потом из ловушки уже не выбраться.
Чем дольше я находился в Италии, тем сильнее итальянцы мне начинали казаться ненастоящими. Как персонажи не слишком хорошо написанной и отрежиссированной пьесы. Я пытался понять, чего в них было такое, что могло бы вызвать у меня подобные ассоциации. Наконец, понял. Это из-за их инфантильности. Они вели себя, как большие дети.
Нормальный русский человек подспудно всегда помнит о смерти. Скорее всего, именно этим и вызываются те душевные метания, которые иностранцы окрестили «загадочной русской душой». Итальянцы жили так, будто всерьез считали себя бессмертными. И им в голову никогда не мог прийти вопрос: «А зачем, вообще, я живу, зарабатываю деньги, строю карьеру, если все равно все умрут, и я в том числе?».
