– Обязательно! И ты не смеешь в этом сомневаться! – Голос мужчины слегка возвысился. «Это просто волнение», – уговаривал себя Антон, пытаясь справиться со слезами, неожиданно подступившими к его глазам. Он испытал настоящий шок, когда понял, что эти слёзы сейчас вырвутся на свободу и потекут по лицу прямо на глазах у женщины, которую он старался как раз от слёз оградить.
Вдруг Эльвира встрепенулась, словно проснувшись от тяжёлого сна, встревоженно взглянула на Савельева и, подняв руку, удивительно нежным прикосновением стёрла всё-таки смочившую щёку слезу.
– Странно, я всегда думала, что настоящие мужчины никогда не должны плакать. А теперь мне кажется, что настоящий мужчина – тот, кто может позволить себе не скрывать слёз, – мягко сказала Эльвира, попытавшись улыбнуться хотя бы краешком губ, хотя они предательски дрожали.
– Я пришёл сказать тебе, что завтра у тебя будет квартира, – вспомнил вдруг Савельев. Этой фразой он хотел защититься от собственной беспомощности перед предложенными судьбой обстоятельствами.
– И только? – Карелина испытующе смотрела на него, но он неимоверным усилием воли всё-таки остановил слёзы и отрицательно помотал головой:
– Об остальном я даже не решаюсь заикнуться. Боюсь показаться неуместным.
– Мне не нужна квартира. Я надеюсь, меня пока не выгонят отсюда, а потом я найду куда податься. – Минутная слабость была позабыта. Эльвира опять казалась холодной и отстранённой, она даже высвободила руку и отсела подальше.
– А смысл? Ребёнку нужны нормальные условия для жизни, – настаивал Савельев.
– Наверно, я слишком поздно спохватилась создавать эти условия. – Элка усмехнулась настолько болезненно, что Антону впервые в жизни захотелось съесть таблетку валидола: ощутимо кольнуло сердце. Савельев невольно поморщился и потёр грудину.
– У тебя больное сердце? – встрепенулась Эльвира.
– В том-то и дело, что здоровое, – слегка напряжённо откликнулся Антон. Ему нельзя даже вспоминать о сердце: он просто обязан быть здоров!
– Может, попросишь у врачей таблетку? – предложила Карелина, но Савельев только отмахнулся.
И в этот самый миг с кровати послышался слабый, как дуновение ветра, голосок, произнёсший одно-единственное слово:
– Мама!
…Савельев не любил мелодрамы и никогда их не смотрел. Он не верил в высокие переживания обычных людей и считал всё происходящее на экране пустым лицедейством. И вот на его глазах в больничной палате развернулась по-настоящему драматическая сцена: глаза Эльвиры вспыхнули, лицо мигом порозовело, и женщина склонилась над очнувшейся девочкой, чтобы та не подумала, что её опять покинули в трудную минуту.
– Я здесь, моё солнышко! Я больше никому не позволю тебя обижать! – Голос Элки сорвался, по лицу хлынули слёзы, она невольно прикрыла лежащего ребёнка собственным телом, словно большая птица.
– Хотел бы я пообещать тебе то же самое, – скрипнув зубами, чуть слышно произнёс Савельев. Но Эльвира уже не вспоминала о его присутствии в палате…
– Я думаю, её надо потихоньку уволить. Подобные скандалы с сотрудниками не делают чести нашей газете, – разглагольствовал Олег Ефимович, сидя в начальственном кожаном кресле и испытующе глядя на приглашённого «на ковёр» Чарского.
Того, признаться, искренне удивила настойчивость шефа в этом вопросе. Во-первых, никакого скандала вроде не намечалось (хотя город и гудел, как растревоженный муравейник). Во-вторых, Карелина вполне успешно справлялась со своими служебными обязанностями, пусть не создавая шедевры, достойные Пулитцеровской премии. В-третьих, нормальные начальники должны защищать своих подчинённых, а не топить их собственноручно.
Естественно, высказать всё это главному редактору в лицо Дмитрий Сергеевич не решился. Вслух он только робко возразил:
– Люди поговорят и забудут, а мы потеряем хорошего, исполнительного работника.
– Вам как непосредственному начальнику отдела, где трудится Карелина, конечно, виднее. Но что-то вы слишком уж рьяно её защищаете. Кстати, не подскажете, где вы провели ночь перед отъездом Эльвиры Михайловны в эту пресловутую командировку? – Олег Ефимович вперил пристальный взор в переносицу Чарского. Дмитрий Сергеевич вспотел и заёрзал на стуле.
– Вот то-то же. Если эта всеобщая любовница так дорога вам, открывайте свою собственную газету – и скатертью дорога, я вас не держу! Будете набирать сотрудников согласно вашим либеральным принципам. А я считаю, что настоящая газета должна делаться чистыми руками. Как Карелина будет учить читателей нравственности, если у неё самой рыльце в пуху?! – Выступление главного редактора становилось слишком уж пафосным, напоминая Чарскому насквозь пропахший нафталином, но всё же бессмертный «совок».
– У неё ребёнок, и ей надо его кормить, – пристыженно промямлил Дмитрий Сергеевич.
– Ей следовало позаботиться об этом раньше. До того как она испортила этому ребёнку всю жизнь, – жёлчно парировал Данько.
– А как же Трудовой кодекс? – Чарский ухватился за последнюю возможность защитить несчастную Карелину. Его личная обида на неё давно забылась: всё-таки он не был совсем уж законченной скотиной!
