- Кто этот Штенберг? - так же бесцветно и буднично поинтересовался Сашка.
- Американец. Впервые высказал предположение, что все порожденное зоной контакта, даже летающее и ползающее, останется локализованным в этой зоне. Даже то что, мы растаскиваем по миру, через какое-то время сюда и вернется. Он это трактовал, как расширенное проявление законов сохранения.
Андрей снова отметил, что Кирилл слишком часто для деревенского жителя и участника криминального бизнеса произносит научные термины. И это не показное употребление заученных словечек. В голосе и даже самом облике сталкера, время от времени, проскальзывало что-то глубоко запрятанное, противоречащее внешнему образу. Будто человеческое лицо проступало вдруг сквозь грубую карнавальную маску.
Как и в прошлый раз, для снятия стресса, Кирилл пустил по кругу флягу с настойкой. Стало немного легче, но страх так и не отступил. Богатое воображение очень часто становилось для Андрея мучителем и жизненными кандалами. Еще когда-то давно, во время отдыха в Коктебеле, он, заплывая далеко за буйки, начинал чувствовать безотчетный страх. И напрасно разум пытался убедить, что местные акулы существа для человека абсолютно безопасные, а пресловутое Карадагское чудовище, всего лишь легенда. Воображение упрямо рисовало, поднимающуюся из темной толщи воды зубастую пасть. А сейчас перед глазами трепыхались в растворе желудочного сока жертвы живоглота.
" А ведь они до последнего момента, даже в желудке, еще на что-то надеялись!" - эта мысль обжигала ужасом и отвращением. Почва вокруг каменистого островка больше не казалась надежной твердью. Андрей думал, что если заставит себя на нее вступить, то только для того, чтобы преодолеть отрезок до границы Зоны.
- Ну все, отдохнули. Подъем! - скомандовал Кирилл. Оказавшись последним в цепочке, Андрей ощущал себя барашком, которого ведут на бойню. Но для человеческого сознания такое чувство обреченности было непереносимо, и он пытался зацепиться за что-то, оправдывающее такую покорность. Думал и о своих спутниках:
"Они ведь тоже испытывают не меньший страх! Но никто не подает виду. Что это - мужество, которого не достает ему? Или у них просто не столь красочное воображение, а корыстный мотив пересиливает все остальное."
Потом он почему-то вспомнил, как вороны азартно вытаскивали из земли червяков, в то время как гигантский червь готовился проглотить из самих. Это вызвало новый спазм отвращение, теперь уже ко всему миру, основанному на взаимном пожирании. Но потом вдруг пришло смутное ощущение, что такое мироустройство, не бездушная механическая случайность, а испытание, которое он должен пройти. А наглые физиономии ворон, вдруг трансформировалась в символ извечной игры жизни со смертью. Страх не прошел, но ему стало гораздо легче. Словно плотный туман, в котором он до сих пор блуждал, на миг рассеялся, и сквозь него проступили очертания величественных соборов.
Улыбка из прошлого
За очередной вершиной невысокого холма показалась группа плоских трехэтажных строений. Вблизи наблюдательная станция, напоминала поселок типовой застройки шестидесятых годов. Скорее всего, именно в те далекие времена ее и воздвигли. И сейчас панельные коробки, со следами многолетнего запустения, выглядели удручающе. Вместо облетевшей штукатурки в бетон въелась пыль, окрасив стены в отвратительно грязно-желтый цвет. Выбитые окна смотрели на мир, словно пустые глазницы черепной коробки. И даже не верилось, что когда-то здесь работали люди.
" И ведь попасть сюда, наверное, было не просто!" - думал Андрей, пытаясь представить замкнутый элитный мирок, некогда существовавший за этими стенами.
В целом, наверное, все было как везде и как обычно. Кто-то делал карьеру, кто-то горел исследовательским энтузиазмом, кто-то, разуверившись и в том и в другом, просто тянул лямку. Но люди каждый день приезжали сюда, и их энергия оживляла унылые похожие на бараки строения. Здесь проводили эксперименты, организовывали вылазки в Зону, обобщали материалы, спорили о работе. Где-нибудь на третьем этаже в актовом зале скучали на собраниях в честь очередной знаменательной даты. Потом уже в узком кругу у себя в лабораториях весело со звоном стаканов ту же самую дату отмечали. В этих стенах завязывались служебные романы, некоторые перерастали в семейные отношения, а потом, как неизбежность для человеческой общности в ограниченном пространстве, переплетались любовные треугольники. И вот вся эта жизнь исчезла, и холодный ветер, заметает память о ней, нес желтую пыль сквозь пустые глазницы окон...