Он застигнут врасплох.
– Ваши обвинения справедливы, Вероника. Мне кажется, мы с вами похожи в этом отношении: мы производим впечатление дерзких и эксцентричных персонажей, но по сути мы очень закрытые люди.
– Так воспитывалось наше поколение, – размышляю я.
Он встает и начинает медленно ходить по комнате. Я снова замечаю, какая у него прекрасная фигура. Его осанка идеально прямая, не свойственная его преклонным годам, и он так же энергичен в своих движениях, как тридцатилетний мужчина. Но вдруг он немного сутулится и начинает выглядеть старше. Он подходит и снова садится рядом со мной.
– Правда в том, Вероника, что я вам завидую. Вы так много сделали в своей жизни. Во время войны, когда вы были еще девчонкой, вы завели роман, а потом родили сына. Позже вы вышли замуж, а еще позже развелись. Потом разыскали своего внука. Вы отправились в Антарктиду, завели новые знакомства и спасли детеныша пингвина. Потом вы взяли Дейзи под свое крыло. Вы бросаетесь в новые отношения как в омут. Я – никогда.
Будь у вас было перышко, вы вполне могли бы сбить меня им с ног. Он правда говорит такие вещи обо мне, Веронике Маккриди? Обо мне, которая десятилетиями прозябала без друзей в Баллахеях, и только человек с ангельским терпением, вроде Эйлин, мог вынести общество такой сварливой старухи, как я?
– Ну что вы, сэр Роберт. Вы гораздо популярнее меня!
– И все же мне так трудно открыться людям.
Я понимаю, что сейчас самый подходящий момент, чтобы воспользоваться редкой минутой слабости сэра Роберта ради его же блага.
– Могу я предложить вам попробовать сделать это прямо сейчас? Я вся внимание.
– Что с нами происходит? – спрашиваю я Патрика, когда сталкиваюсь с ним в коридоре.
– Хотел бы я знать.
Наши руки нашли друг друга во время похорон Петры и сейчас снова переплетаются.
За последние несколько дней меня со всех сторон захлестнули сильные эмоции. В разные моменты я чувствовала смущение, бессилие и стыд. Я чувствовала себя оскорбленной, я чувствовала гнев, а временами меня охватывала паника. Но теперь, кажется, меня посетила новая ясность. Я бы хотела разобраться во всем, прежде чем это снова исчезнет.
– Кажется, в дальней комнате никого нет. Может быть, выпьем там и посмотрим, сможем ли мы все уладить? – предлагаю я.
– Хороший план.
Но кому-то кроме нас пришла в голову та же идея. Дверь немного приоткрыта, и изнутри доносятся приглушенные голоса. Мы заглядываем внутрь. Вероника и сэр Роберт сидят бок о бок на диване и серьезно разговаривают.
Мы на цыпочках возвращаемся на кухню. Патрик разворачивает меня лицом к себе, с видом, как будто собирается поцеловать меня, но потом этого не делает.
– Может, выйдем на улицу и поговорим на ходу? Гулять и разговаривать – всегда хорошо.
Он уже упоминал, что они с Бет вместе часто гуляли по живописным тропинкам острова Болдер. Я ревновала при мысли об этом, но теперь я с этим смирилась. Конечно, Патрику хотелось с кем-нибудь поговорить. Ему нужно было со многим разобраться. Вероника рассказала мне о мрачной тайне их семьи прошлой ночью после похорон. Похоже, последние несколько недель мы все сражались со своими демонами. Мы были так погружены в собственные проблемы, что едва ли успевали замечать кого-то еще.
Мы с Патриком толкаем дверь и выходим на улицу. На небе догорают последние краски заката. Ветер шелестит в высокой траве, и мы слышим далекие крики чаек. Наши шаги мягко барабанят по тропинке, подобно ритму наших сердец.
– Помнишь, когда мы только познакомились с Вероникой? – спрашиваю я. – Она тогда терпеть не могла открытых дверей?
Патрик качает головой.
– Нет, не помню. Но ты близко узнала ее намного раньше меня, Терри. Это вы с Пипом спасли ее, причем спасли во всех смыслах.
Я улыбаюсь, возвращаясь в те времена.
– Она старалась быть злюкой, но я-то знала, что у нее львиное сердце.
Я напоминаю ему, что Вероника смирилась с открытыми дверями только из-за Пипа; нам пришлось позволить ему свободно разгуливать по всему дому, чтобы он не вырос с боязнью открытых пространств.
– Теперь, похоже, бабуля оставляет открытыми только в двери, – замечает Патрик.
Мы оба размышляем о том, как застали Веронику и сэра Роберта за беседой.
– Как сама думаешь, что это? Седина в бороду, как писали в газетах? – спрашивает он.
– Я не знаю. Честно говоря, с Вероникой я бы ничему не удивлялась.
Гомон пингвинов ночью отличаются от их же гомона днем. Многие из них спят, но любители ночной жизни переговариваются и окликают друг друга. Но темнота придает их голосам более мягкое звучание.
Мы идем дальше. Окончательно темнеет, и мы больше не видим дорогу, простирающуюся перед нами. Я знаю, что мы оба сейчас думаем о Еве или Арчи, о той волшебной жизни, которая существовала только в моем воображении и никогда на самом деле не попадала в мою утробе. Я не знаю, что творилось в голове Патрика во время похорон Петры, но мне иногда казалось, что это похороны нашего ребенка.
