О, миссис Маккриди, простите меня. Мне ужасно, ужасно жаль. Я не могу передать вам, как сильно. Я и предположить не могла, что все так закончится. Дуг говорит, что глупо было с моей стороны вообще говорить с этим журналистом, но я ведь говорила только хорошие вещи, я только хвалила вас, честное слово, потому что я очень горжусь вами, миссис Маккриди. Я не знаю, зачем они все переврали и выставили в таком ужасном ключе. Вы наверняка ужасно злитесь. Я и сама злюсь – злюсь на саму себя. Если вы посчитаете, что мне не стоит больше работать у вас и захотите уволить меня, я пойму, но очень надеюсь, что вы позволите мне и дальше работать в Баллахеях. Хочу, чтобы вы знали, что я всегда хотела как лучше. Еще раз прошу прощения,
Какая она смешная. Конечно же, я оставлю ее работать в Баллахеях. Как я справлюсь без нее?
По пути на дневную смену, мы проходим мимо двух собак, растянувшихся у дверей центра. Они приподнимают головы и приветливо машут хвостами. Собаки так похожи, что их почти невозможно различить, но я вспоминаю, что Сандра рассказывала мне об их разном отношении к лисам. Кажется, теперь и за мной охотятся хищники – журналисты. Если проводить аллегории, то моими собаками-телохранителями были бы Эйлин и сэр Роберт. Эйлин больше похожа на Сахарок, добрая по природе, но слишком доверчивая – подпускает лис слишком близко. А сэр Роберт, надеюсь, более сродни Корице – будет лаять и отгонять их.
Мои мысли возвращаются к милой Дейзи. Если за ней охотилась пресса, то я лично найду виновников и все им выскажу. Возможно, мне придется прибегнуть к физическому насилию.
Я увижу Дейзи уже совсем скоро, но для этого снова придется полететь на самолете. Я чертыхаюсь себе под нос. Из-за этих кошмарных заголовков я теперь чувствую себя виноватой. Вина – особое чувство. Я не привыкла сомневаться в своих поступках, и я чувствую себя так неудобно, будто натянула на себя чужие вещи, которые мне не подходят ни по стилю, ни по размеру.
Кроме того, статьи в газетах показали мне отношения с сэром Робертом под другим углом. Роман на старости лет?
Это, конечно, совершенно невозможно и нелепо.
Но, несомненно, мысль интересная.
Ну вот, Дитрих уехал. Мы проводили его сегодня утром на причал. Вид на море с причала всегда разный, потому что айсберги всегда выглядят по-разному. Более мелкие собираются вместе, покачиваются и стучат друг о друга на ветру. Более крупные напоминают соборы с огромными скалистыми фасадами, богато украшенными резьбой башенками и тенистыми синими арками, высеченными ветром и водой. Они тают, распадаются, слипаются и формируют новые айсберги. Некоторые айсберги уносит ветром, а другие плывут по течению – бесконечный неспешный танец хрустальных глыб.
Я целую вечность смотрела, как корабль рассекает зеркальные волны, проходит между скалами и превращается в маленькую черную точку на горизонте, унося Дитриха прочь от нас.
Дитрих для меня всегда был больше, чем просто коллега. Порой он заменял мне отца, иногда и близкого друга, и я чувствовала себя опустошенной, наблюдая за кораблем. Он взял с собой всего один небольшой рюкзак и уже купил обратные билеты через три недели, но меня не покидает жуткое предчувствие, что он уже не вернется.
Я все еще понятия не имею, что будет дальше. Патрик, по-видимому, ищет информацию о своем отце в Канаде и его будущее столь же туманно.
– И их осталось двое, – говорю я, усаживаясь за стол рядом с Майком вечером в полевом центре.
– И в чем проблема? – отвечает он. – Нам просто нужно делать вдвое больше работы, чем мы делали до этого.
– Ага, – отвечаю я нарочито бодро. – Легкотня!
Я опускаю половник в кастрюлю и раскладываю ужин по тарелкам.
– Что это, черт возьми, такое, Терри?
– Еда из детства, – защищаюсь я. – Сладкая кукуруза, печеные бобы и гороховое пюре на франкфуртских сосисках. Это блюдо также известно как ужин из консервов.
– Ты пытаешься отравить меня, чтобы завладеть островом?
– Возможно.
