Я выключаю компьютер, и мной начинает овладевать ужас. Мой сын не вызвал скорую помощь, не остановился, чтобы попытаться спасти жизнь несчастного. Вместо этого он сбежал. Он бросил невинного человека умирать.
Я возвращаюсь в свою комнату, еле разбирая дорогу из-за слез, застилающих глаза. Слабость в ногах не позволяет мне броситься на кровать, и я в смятении опускаюсь на нее. Мне хочется выть, но я должна себя сдерживать: в соседней комнате спит Дейзи. Вместо истерики я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу, и закусываю подушку, точно так же, как много лет назад, когда была юной девочкой, тоскующей по родному дому, и узнала, что мои родители мертвы. Точно так же, как много лет назад, когда у меня отняли моего мальчика.
Моего мальчика. О, мой мальчик.
Остаток ночи я ворочаюсь в постели, словно мечусь между двух огней: неверия и шока. Я отказываюсь идти на утреннюю прогулку с Дейзи, объясняя это тем, что плохо спала, и ничуть не преувеличиваю. Она злится, потому что хочет сейчас же пойти и проведать Петру, но ей приходится смириться с моим решением. Уверена, Бет составит ей компанию после завтрака. Я же беру в столовой чай с круассаном и возвращаюсь в свою комнату, не желая никого ни видеть, ни слышать.
Осознание того, что сотворил мой сын, режет меня без ножа. Кровь в жилах стынет от одной мысли. То, что кто-то в принципе может быть способен на подобную жестокость и трусость, выше моего понимания – не говоря уже о том, что этим «кто-то» оказался прелестный младенец с лучезарной улыбкой, который хватался своими крошечными ручонками за мой большой палец.
Я вспоминаю своих родителей: их доброту и их моральные устои. Мою мать, с которой всегда хотелось брать пример: и когда она навещала нашу пожилую соседку, и когда работала, не зная усталости, шофером карет скорой помощи, спасая жизни во время «Блица». Слова моего отца, обращенные ко мне: «Есть три типа людей: те, кто делает мир хуже, те, кто никак его не меняет, и те, кто делает мир лучше. Будь той, кто делает мир лучше, если сможешь».
Был ли у Энцо шанс вырасти лучшим человеком, если бы нам с Джованни позволили его воспитывать? Я сижу у себя в комнате перед нетронутым круассаном, уносясь мыслями на десятки лет назад. Я вспоминаю свою первую встречу с Джованни, когда я обратила внимание на то, как ласково он разговаривал с лошадью, везущей фермерскую телегу. Вспоминаю, как после смерти моих родителей он взял мое лицо в свои ладони. В его глазах читалась только чистая, незамутненная любовь, он разделял со мной мою боль и пытался, как мог, утешить меня. В тот вечер он не хотел заниматься со мной любовью; он говорил, что я слишком молода, хотя я солгала ему о своем возрасте. Но я настояла.
Страшно подумать, что дитя, которое он подарил мне, выросло в жестокосердного преступника. Должно быть, во всем виноваты приемные родители. Если бы только я могла сама воспитывать его, я бы вырастила Энцо порядочным человеком. Я бы привила ему правильные нормы морали, и он был бы неспособен на такой поступок.
Раньше, когда я смотрела на фотографии сына, я могла заплакать из-за того, что ничего о нем не знала на протяжении всей его жизни. Но я хотя бы могла создать в своем воображении образ доброго и храброго юноши, сына, который заставил бы мое сердце наполниться гордостью. Теперь я лишилась и этого тоже.
Я подскакиваю на месте от внезапного стука в дверь. Раздается голос сэра Роберта:
– У вас все в порядке, Вероника? Съемка начинается через полтора часа. Если вам нездоровится, все можно отложить до завтра, но мне нужно предупредить съемочную группу.
– Я в полном порядке, сэр Роберт, и скоро к вам присоединюсь, – отвечаю я через дверь, заставляя свой голос звучать твердо.
Зеркало показывает, что мой внешний вид оставляет желать лучшего. Кожа лица выглядит несвежей, а морщины – заметнее, чем когда-либо. По ним, кажется, можно прочесть всю глубину моего горя.
Я толстым слоем наношу тональный крем и припудриваю щеки румянами. Беру карандаш и рисую выразительные брови. После этого подвожу глаза каялом и выбираю самую яркую из своих помад, рубиново-красную. Я отказываюсь опускать руки.
Когда я выхожу из спальни, я одета в сиреневое платье, золотистый кардиган и такие же туфли в тон. Моя осанка прямая, походка – решительная, но под бравадой и боевой раскраской я чувствую себя старой, усталой и расстроенной; а под старостью, усталостью и расстройством кроется абсолютное опустошение.
Микроавтобус везет нас на натуру для сегодняшних съемок, и где-то посреди разговора об альбатросах и их символизме в моих мыслях снова появляется Терри.
