– Книгу о горах я написал, когда он был еще жив. Мы оба любили горы: достигать ли вершины, брести по хребту, вдыхая чистейший воздух, обозревая мир, раскинувшийся внизу… Мы чувствовали себя свободными только тогда, когда были высоко в горах. А после его смерти я больше не мог ни ходить в горы, ни писать о них. У меня произошел нервный срыв, и я в течение нескольких лет залечивал его последствия. С тех пор я пишу только о розах.
Он показывает на розовый сад за окном, который летом, вероятно, мог бы составить конкуренцию бабулиному саду в Баллахеях, но сейчас представляет собой просто заросли серых колючих веток.
Я захватил с собой отцовскую кожаную папку. Надеясь, что это подтолкнет его в нужное русло, я протягиваю старику фотографию, на которой он и Джо стоят на фоне гор, затем переворачиваю ее и показываю надпись, сделанную на обороте.
– Ах да, это я ему подарил. Думал, порадовать приятными воспоминаниями. Этот снимок был сделан в великолепный, солнечный день в районе Банфы. Как сейчас помню. Мы вдвоем, в шлемах, со снаряжением, ищем опору для ног и медленно взбираемся на уступы; вокруг горные хребты, ледяные долины и изумрудные озера внизу. Под конец подъема мы чувствовали себя на высоте во всех смыслах этого слова. Твой отец горланил песни во весь голос. Он был в такой отличной форме, что почти не ощущал нехватки кислорода. Невероятный характер, удивительная сила воли.
Гены Маккриди, сказала бы бабуля. И все-таки испытывать гордость не получается.
– Конечно, это было до того, как все в его жизни пошло наперекосяк.
Что-то гудит на заднем плане, наверное, система центрального отопления. Звуки отвлекают и кажутся слишком громкими. Я не хочу огорчать Мориса, но мои нервы натянуты как струна, и мне не терпится услышать все, что он может мне сообщить. Я не могу заставить себя спросить об этом напрямую, поэтому просто открываю на телефоне страницу с газетной статьей и передаю ему.
Я жду, что он отпрянет, возможно, издаст крик ужаса или что-то в этом роде, но ничего подобного. Он просто еще раз говорит:
– Ах, да, – и глядит на меня своими печальными глазами.
Все это как-то странно.
– Выходит… вы
Он кивает. Гул обогревателей как будто становится громче.
Но мне нужно знать наверняка.
– Вы знали, что мой отец убил человека?
– О нет, – отвечает он внезапно окрепшим голосом. – Твой отец никого не убивал. Это была твоя мать.
– Моя мать?
Слова бьют в мозг с силой отбойного молотка.
– Боюсь, что да.
Руки Мориса плотно сжаты на его коленях. Я вскакиваю со стула и нависаю над ним.
– Нет. Нет, вы что-то напутали!
Он втягивает голову в плечи, и я понимаю, что мой вид сейчас кажется ему угрожающим.
– Нет, стойте, здесь написано совсем не это! – Я выхватываю у него свой телефон и машу им перед его лицом.
Он бледнеет и мотает головой.
– Все было совсем не так. Это ложь.
– Ложь?
– Я все объясню.
– Надеюсь на это.
И вновь мои слова звучат намного резче, чем я того хочу, но мне трудно совладать с собой.
Он громко сглатывает.
– Простите, – говорю я. – Вы просто шокировали меня. – Я снова опускаюсь на подушки большого и мягкого кресла. – Пожалуйста, расскажите мне, как все было на самом деле. Я вас внимательно слушаю.
– Понимаю, ты, должно быть, близок со своей матерью… – начинает он. – Но Джо был хорошим человеком.
Из-за моих сжатых зубов вырывается шипение.
– Мы с ним подолгу разговаривали во время наших походов по склонам холмов и в горы, – продолжает он. – Я всегда считал, что подобное времяпрепровождение способствует доверительным отношениям. Мне никогда особо нечего было сказать о своей собственной жизни, которая казалась неимоверно скучной по сравнению с его. А он всегда ввязывался в какие-то авантюры. Прыгал с парашютом, нырял с аквалангом, занимался бегом с препятствиями, путешествовал по интересным местам…
– И одним из этих интересных мест была Британия, я так понимаю?
– Да. Однако намного позже, чем была сделана эта фотография. Твою мать он встретил, когда ему уже перевалило за сорок. – Он колеблется и прочищает горло. – Как… как у нее дела? – спрашивает он.
Я говорю ему, что мамы больше нет. Соблюдая приличия, он выражает мне соболезнования, но, кажется, испытывает чуть ли не облегчение. Наверное, это позволяет ему говорить о ней более свободно.
– Ее звали Фэй, кажется?
Я киваю, вспоминая ее на той фотографии, со мной на руках. Сглатываю накатившую горечь.
– Продолжайте, пожалуйста.
Судя по его рассеянному взгляду, Морис с головой погрузился в воспоминания.
– К тому времени у него за плечами было уже немало романов. Он был красивым мужчиной, обаятельным, и проблем в этом отношении никогда не испытывал.
У меня закрадывается подозрение, что Морис Тиммин немного завидовал моему отцу.
– Не то чтобы я хотел быть на его месте, – продолжает он, словно читая мои мысли. – Особенно после того, что он мне рассказывал.
– Продолжайте, – повторяю я. Не уверен, что мои уши хотят это слышать, но в то же время мне отчаянно необходимо знать.
Морис продолжает свой рассказ.
