Более внимательное прочтение, однако, показывает, что в первой главе содержится множество философских и религиозных смыслов, а также литературных отсылок. Для начала глагол «очутиться»: «И вот однажды этот обрубок полена (а нам уже объяснили, что речь не о каком-то дорогом и роскошном дереве, а о самых обычных дровах) очутился в мастерской одного старого плотника». Автор «параллельного» комментария спрашивает себя: «Что же означает это “очутился”?» – и сам же выдвигает предположение, что «обрубок сам решил отправиться именно в эту мастерскую», возможно, потому, что стремился к «трансформации и новому рождению». Безусловно, это можно истолковать иначе, и подобная интерпретация вполне могла бы заинтересовать теоретика вроде Манганелли, искренне верующего в то, что человек по природе своей стремится к нисхождению в преисподнюю[40]. А именно: полено для растопки огня на самом деле «сбросили с небес» в наш мир, не согласуясь с его волей, то есть следуя той модели создания и рождения человека, которую можно встретить уже у Отцов Церкви. Ориген пишет: «Священное Писание называет создание мира некоторым новым и особенным именем: она называет это создание – katabolé мира. По латыни это выражение неточно перевели словом constitution (устроение) мира. В греческом же языке katabolé означает скорее низвержение, то есть свержение вниз». Может статься, что именно об этом – изначальном – смысле слова и вспомнил философ XX века в лице Манганелли, описавший выпавшую человеку долю при помощи глагола «сбросить», «с силой швырнуть вниз».
Кто-то свыше (возможно, Бог?) забросил этот обрубок полена в мастерскую плотника, то есть в мир, чтобы затем тамошний демиург создал из него живое существо. А неискушенный мастер Вишня задумал смастерить из деревяшки всего-навсего ножку для стола. В этот миг все переворачивается вверх тормашками, и первое творение Пиноккио становится рождением наоборот. По-гречески «дерево», то есть материал, из которого творец должен высечь свое создание, обозначается словом hyle. А некий малоизвестный толкователь, вероятно еврейского происхождения (из точных сведений о нем у нас есть только имя – Халкидий[41]), в своем переводе «Тимея» переводит его на латынь как silva, что значит «лес». Так как в этом диалоге, по мнению античных авторов, Платон описывал свою теорию материи, его переводчик решил аналогичным образом обойтись со всеми терминами, которыми философ обозначал те или иные изначальные элементы. Подобно ветке, отломленной от дерева, будущий Пиноккио сохраняет свою древесную и лесную природу, о чем нам не единожды напоминает Манганелли; следовательно, в этом отношении персонажа вполне можно считать материей.
Впрочем, дело обстоит еще интереснее: старый плотник не только не способен сладить с вверенной ему древесной материей и вначале даже не может до нее дотронуться – само дерево (hyle) управляет им и придает ему форму по своему усмотрению. Оно сначала превращает мастера в «фонтанный маскарон» с «высунутым до подбородка, безвольно повисшим языком», а в конце сражает наповал и кардинально меняет его облик: «Несчастный мастер Вишня упал, как подкошенный, <…> казалось, его лицо преобразилось, и даже кончик носа, ранее пунцовый, стал лазоревым». Вот оно, творение наоборот: материя вылепливает демиурга, и, более того, наш обрубок полена совершает этот акт одним лишь словом, прямо как бог в Библии. И даже не «голосом», а «тоненьким голоском», похожим на лепет ребенка. Он звучит трижды: сначала, когда плотник замахивается рукой с топором, голосок велит ему: «Не бей меня слишком уж сильно!»; затем, когда лезвие-таки врезается в дерево, он сетует: «Ай! Как больно ты меня ударил!»; и в конце концов, когда мастер принимается строгать свою поделку и водит по ней инструментом вверх-вниз, полено смеется и ворчливо приговаривает: «Прекрати! Мне же щекотно!»
