Стоит обратить внимание на эти специфические отношения между никчемным демиургом и «тоненьким голоском» порученной ему материи. Мастер Вишня по какой-то неведомой причине упорно не желает признавать эти звуки настоящим человеческим голосом, а произносимое им – словами («Видимо, этот голосок я сам себе напредставлял», – повторяет он дважды). Он называет услышанное плачем и стонами: «Неужели этот обрубок полена научился плакать и стонать?» И хотя полено не делает ничего из указанного, а лишь «уговаривает» его и «огорчается», выражая это словами, плотник через некоторое время принимается «нещадно» (то есть, не проявляя к нему добрых чувств) колотить его с целью проверить, «не услышит ли он снова какой-нибудь жалобный писк». Возможно, именно потому, что Вишня слышит в этих звуках только плач и стенания, ему ничего не остается, кроме как пораженно упасть, когда полено заговаривает с ним в третий раз, теперь уже в насмешку: «Он уловил все тот же голос, который со смехом сказал ему <…>». Подобному всему тварному миру, который, как говорится в «Послании к римлянам», «совокупно стенает и мучится доныне» (8:22), дикая древесная материя не может говорить – тем более сопровождая свою речь смехом, – а может только издавать стоны.
О стенаниях и ритуальном плаче по мертвым рассказывает в своем известном исследовании антрополог и историк религии Эрнесто де Мартино[42]. Как и любой обряд, оплакивание нужно затем, чтобы преодолеть болезненное отсутствие близкого человека после его смерти. Этот процесс проходит в два этапа: сначала невнятный плач, когда траур сменяется «внезапными порывами, ступором и апатией или же разрушительной яростью», – этот тип в церковных источниках обозначается как «дьявольская песнь»; и подлинное ритуальное оплакивание, посредством которого человек заклинает грозящее ему исчезновение близкого, и плач становится артикулированным, «подобным членораздельной речи». Таким образом неразборчивые голосовые модуляции и бесформенный крик превращаются в четкие слова. Следовательно, если мастер Вишня не способен придать форму своему обрубку полена, то лишь потому, что он, не разобрав стенаний «дьявольской песни», отметает саму мысль о том, что материя может говорить с ним, ведь она в каком-то смысле уже жива независимо от него. Он отказывает будущей кукле в даре речи, и это обстоятельство не только отнимает у него способность к творению, но и подчиняет его воле материи, которую он должен был одолеть. Создание происходит задом наперед, потому что старый демиург упорствует в своем заблуждении и слышит неясные жалобы, хотя перед ним очевидно и бесспорно человеческая речь.
Если этот плач в некотором смысле погребальный, то чью смерть (или исчезновение чего) оплакивает Пиноккио? В книге первым умирает Говорящий Сверчок, в которого герой попадает молотком и, «приплюснув, намертво размазывает его о стену». Впрочем, скажем наперед – это лишь мнимая смерть, ведь позже мы снова встретим сверчка и узнаем, что он на самом деле жив-здоров. Глагол «умирать» возникает снова, спустя несколько страниц, но им описывается чувство голода, мучающее деревянного человечка: «Будь здесь мой папа, я бы не умирал с голоду, то и дело зевая»[43]. Рядом с домом Джеппетто находится и деревня мертвых, куда Пиноккио попадает, буквально «сделав сотню пружинистых шагов»: «Лавки были закрыты, закрыты двери домов, закрыты окна, а на улицах – никого, даже ни одной несчастной собаки. Казалось, будто все здесь умерли» (то есть это, возможно, ад?). Вышеупомянутое слово встречается и дальше в эпизоде с кукольным театром, когда управляющий по имени Манджафоко (дословно – «Пожиратель огня») угрожает герою тем, что бросит его в очаг, дабы «как следует подрумянить мясо на вертеле», а Пиноккио в ответ зовет на помощь Джеппетто: «Милый папа, спасите же меня![44] Я не хочу умирать, нет, я не хочу умирать!» Упоминается оно и сразу после, когда деревянный человечек предлагает броситься в пекло вместо бедного Арлекино, который «не должен умирать» за него. Разбойники подвешивают Пиноккио на дереве, и вот уже он чувствует, что «смерть его близка», а затем как будто и правда умирает, но в действительности нет: «Он закрыл глаза, раскрыл рот, вытянул ноги, его разок знатно тряхнуло, а потом он застыл неподвижно, как будто окоченев».
