Оба этих начала в Пиноккио существуют ни раздельно, ни вместе, они создают новую, более возвышенную смесь; они скорее соприкасаются друг с другом – в том смысле, что никак опосредованно не взаимодействуют между собой. Антропологический механизм остановлен, он загнан в тупик, а связь, которую он намеревался установить между двумя ипостасями, прервана. Вот чему учит нас Пиноккио: иерархия, свойственная миру ученых сверчков, хочет привнести в дикарский характер героя человеческую натуру, он же надевает ее на себя как костюм или маску и в любой момент может снять. Как и обличье осла: оно аналогичным образом выглядит как вре́менная маска, оболочка, которая сама отпадает и исчезает в рыбьей пасти. Кукла – не третья ипостась, объединяющая остальные две, скорее это просто пустота, пролегающая между ними колея, в которую проворно проникает, прокрадывается, будто кошка, другая природа, ни производящая, ни произведенная[93], а некая не-природность: она постоянно не-производится и лишается сути, у нее нет и еще долго (до каких пор?) не будет имени.
В эссе-притче Клейста о кукольном театре молодой человек теряет непринужденность жестикуляции, когда пытается осознанно повторить совершенное действие, поэтому он и марионетка не соответствуют друг другу. То есть кукла создана не по образу человека, а подобна Богу, словно то, что «вовсе не обладает» сознанием, отсылает к тому, что имеет «бесконечное» божественное понимание. Если мы будем придерживаться такого же легкомысленного, но все же убежденного атеистического ви́дения, как и Пиноккио, оставим в стороне Господа и сосредоточимся на кукле, то сможем переписать эту притчу в его манере. Во вселенной Пиноккио существуют три типа простых тел, или же элементов[94]: куклы, животные и люди. Куклы, как показывает нам эпизод с театром, многочисленны и вечны, но ими пользуются и применяют в своих целях «до ужаса благодушные» люди вроде Джеппетто или же люди преувеличенно жестокие: такие, как зеленый рыбак или масляный человечек (мы можем на время исключить из этой схемы равнодушных персонажей: многочисленных старичков и им подобных). «Обожаемый и самый дорогой друг» Фитиль – это особый случай, он своего рода призрачное альтер эго самого Пиноккио. Этот щуплый мальчик, обладатель «сухого и долговязого» тельца, похожего на промасленную веревочку для ночника, неслучайно описывается именно так: его внешность намекает на не совсем человеческую природу. Коллоди применяет к нему эпитет
Светильник позволял беспрепятственно глядеть сквозь себя и видеть горящий фитиль – отсюда у латинян возникло образное выражение, обозначавшее высохшего до предела человека, кожа да кости, настолько прозрачного, что можно смотреть сквозь него. В этом значении оно встречается у Плавта в комедии «Клад», где таким образом описывают худосочного барашка.
Многочисленные звери в равной степени делятся на доносчиков или бандитов из шайки Говорящего Сверчка и любезных помощников, таких как тунец и голубь, не говоря уже об осле. Его животное начало так близко герою, что он словно не может отделить его от себя, от того таинства, которое он покорно и безропотно несет с собой. Еще один особый случай – Фея с лазоревыми волосами, пришедшая из «Загадочного царства». Впрочем, есть ощущение, будто она во всем и всегда выступает сообщницей благонамеренных последователей Сверчка. На самом же деле девочка-фея свидетельствует о том, что в этой химероподобной повести обнаруживается весьма нелепый сказочный элемент: она всякий раз показывает, что действует вопреки намерениям людей и то и дело подталкивает Пиноккио к приключениям, к очередному «но». Это фея-неудачница, настолько же несостоявшаяся, как и людоед Манджафоко: их подлинная задача – напомнить читателю, что книга, которую он держит в руках, вовсе не сказка, но и не повесть, ее вообще невозможно отнести ни к одному из литературных жанров. Схожим образом дело обстоит и с Котом и Лисой: эти двое, не люди и не звери в полном смысле слова, – выходцы из сборника басен, на чем мы сразу же
