«Пока он спал, ему как будто явилась в мечтах Фея, прекрасная, со светлой улыбкой на лице». Поцеловав его и простив ему все прошлые шалости, девушка выдает ему поддельное, можно сказать, пригрезившееся свидетельство, удостоверяющее его новую, самую что ни на есть человеческую природу: «Дети, которые усердно помогают родителям в беде и в болезни, всегда заслуживают высокой похвалы и большой любви». Упоминание родителей во множественном числе звучит как насмешка, оно приписывает герою-сироте неких предков, чье существование ничем не подтверждается, ведь никто из них не может назвать себя таковым, не погрешив при этом против правды. Имя, место и дата рождения деревянного человечка подделаны, и посему его история подходит к концу: «Представьте, как сильно он удивился, когда, проснувшись, обнаружил, что уже не был обрубком полена, а стал мальчиком – таким же, как и все прочие». Для полноты картины его гардероб тоже претерпевает трансформацию, и мы видим «чудесную новую одежду, новую шапочку и пару кожаных сапог» (как тут не вспомнить «человеческие сапоги из белой яловой кожи», красовавшиеся на ногах осликов, которые тянули легендарную повозку масляного человечка). После переодевания в дело вступают деньги: они напоминают о своей важности и значении в обществе. Мальчик запускает руку в карман и находит в нем «небольшой кошелек для мелочи», который сложно на самом деле называть небольшим, ведь в нем лежат уже не сорок сольдо, переданных улитке, а «сорок новеньких золотых монет».
«Такой же, как все прочие», мальчик в этой сцене повторяет ранее совершенное действие. Когда деревянный человечек в Стране увеселений нащупал у себя ослиные уши, за ночь выросшие настолько, что они стали похожи на «листья лопуха», он побежал глядеться в тазик с водой; теперь Пиноккио «подошел к зеркалу, посмотрелся, и ему показалось, будто он стал кем-то другим. Он не увидел в отражении привычного деревянно-кукольного лица: перед ним было живое, умное лицо красивого мальчика с каштановыми волосами, голубыми глазами и веселым, радостным выражением; красные щеки же напоминали лепестки розы, какими в Пятидесятницу во время службы осыпают верующих». Возможно, это необъяснимое сравнение – отсылка к розовому венку, благодаря которому Луций в «Золотом осле» снова обретает человеческий облик. Мы, однако, не можем достоверно утверждать, что Пиноккио проснулся и все эти чудеса – не что иное, как грезы деревянной куклы, ведь, пока удивительные события чередой сменяли друг друга, Пиноккио перестал понимать, бодрствует ли он или по-прежнему спит, но с открытыми глазами.
Только в этом месте мы обнаруживаем, вероятно, самую гениальную выдумку Коллоди, своего рода метафизическую печать, закрывающую историю; именно она превращает банальный и душеспасительный сюжет в загадочную сказку. Когда мальчик «заходит в соседнюю комнату» и спрашивает у вернувшегося к плотницкому ремеслу Джеппетто, куда подевался «старый деревянный Пиноккио», тот отвечает: «Да вот же он!» – и показывает на «большую куклу, облокоченную о стул: голова у нее смотрела в сторону, руки безвольно висели, а согнутые в коленях ноги перекрещивались между собой; удивительно, как она вообще удерживалась в таком положении». Пиноккио обращает на нее взгляд и, присмотревшись, самодовольно замечает про себя:
Какой же я был несуразный, когда был из дерева! И как я рад, что стал настоящим мальчиком!
