А между тем уже во всю наступало так называемое освобождение. Из-за синьора Витторио за моей семьей закрепилось клеймо предателей. И только тетушка Канелло, тетушка Фани, мать покойной Афродиты, и теперь еще и Тиритомбы общались с нами; мать Маламаса так или иначе вообще ни с кем не разговаривала, только сама с собой или с могилой сына.
Снова появилась работа. В те три дома, где я работала, меня порекомендовал господин Маноларос, и в качестве спасибо я работала и у него. Однажды нас пришел навестить Афанасий Анагну. Он очень вымахал. Пришел со своим отцом, местным учителем, и ослом, навьюченным едой. Афанасий всё разгрузил и затащил внутрь, даже не поздоровавшись со мной. Моя мать сидела за столом. Ты ни в чем не виновата, Асимина, сказал ей учитель. Прежде всего дети и собственная жизнь, а уже потом честь. Ты сделала правильный выбор, и я его уважаю, ты знала, какова будет цена. Никогда не сожалей о своем выборе, теперь наберись терпения и жди, народ успокоится, они забудут тебя и оставят в покое.
Святой человек этот учитель. Но моя мать на него совсем не глядела, только все поправляла на голове платок, чтобы не было видно ее обрезанных волос. Афанасий изо всех сил старался не смотреть на нее, и то раскладывал еду, то выбегал на улицу проверить, как бы осел не удрал, или заговаривал с нашим Фанисом. Но все тщетно, он то и дело устремлял на нее взгляд. А на меня ни разу не поднял глаз.
Его отец почувствовал всю горечь момента и начал нам рассказывать об оккупационных подвигах своего единственного сына, особенно про мины и минные поля. Но поскольку моя мать не проронила и слова, и мы очень смущались, в итоге их визит продлился недолго. Я даже спасибо людям сказать не успела, да и уж плохо помню, я ли поцеловала учителю руку? Или моя мать? Не помню. Помню, что рассмеялась, вспомнив, как увидела Афанасия голышом, когда его на мине подбросило в небеса.
С наступлением так называемого освобождения многие начали получать деньги благодаря минам. Крупные землевладельцы хорошо платили за очистку своих полей, оливковых рощ и виноградников от взрывных механизмов. Они хотели как можно скорее вспахать землю, засеять ее и получить прибыль. И много народу заработало деньжат, выкапывая мины. Хоть какая-то выгода от этих немцев. Жертв не было, только иногда ампутировали руки-ноги.
Афанасий работал безвозмездно, да и отец бы не разрешил ему брать деньги. Он ходил и показывал расположение мин. Он уехал из Греции, нет, не так, ему хватило ума не остаться здесь и не зачахнуть. Сейчас он живет в Америке, стал профессором, у него там даже свой университет, об этом мне рассказала тетушка Андриана, когда мы встретились с ней на митинге, уже даже не помню, правда, за что мы там митинговали.
Я тоже однажды его встретила, Афанасия-то, незадолго до смерти матери, у одного книжного магазина, но где ему было меня узнать! Так что я с ним не заговорила. Он приезжает каждое лето на могилу отца. Теперь он вращается в высшем обществе, где уж ему вспомнить меня спустя сорок лет, когда его в Бостоне носят на руках? Так что когда он разглядывал витрину с книгами, мне пришла в голову мысль сказать ему: эй, ты, брюхан, помнишь, как я тебя голышом-то увидела, ты уж тогда там весь был волосатый.
Это случилось до того, как немцы убрались себе подобру-поздорову. Я вышла собирать артишоки и встретила Афанасия с его компашкой, там был и наш Фанис. Иди сюда, сказал Афанасий, покажу тебе, где много артишоков, только ступай прямо по моим следам. И он отвел меня на свое минное поле: не бойся, сказал он, гляди, вот! Он танцевал на мине, как черт. Мы дошли до какого-то забора, а там просто кладезь артишоков, я начала их срезать. А наш Фанис воскликнул, смотрите, там еще и груша! На самом краю поля росло грушевое дерево, все усыпанное спелыми плодами. К ней никто не подходил, потому что кругом все кишело минами.
– Я знаю, как можно забраться, – сказал Афанасий.
И вот лезет он, но на второй ветке поскальзывается и падает прямо на мину, эти широкие мины мы называли противнями. В одно мгновение я успела оглядеть всех ребят вокруг, вспышка, и Афанасий взлетает прямо в небо, как пророк Илья, но этот уж точно попадет в рай, успела подумать я (тоже мне нашла время, когда шутки шутить, сумасшедшая!). Мина сожгла все, что было на нем надето. И его одежда лоскутами висела на груше, как мертвые птицы, а сам Афанасий, зацепившийся за ветку, был похож на галчонка, только голого, как веник. Он свалился вниз, точно переспелый инжир, – на его счастье, земля была влажной, зад у него треснул, как арбуз, но во всем остальном Афанасий был цел и невредим. Только вот абсолютно голый, я хохотала до слез, так что артишоки выпали у меня из рук и я укололась листьями. Вся его свита замерла как вкопанная и кричала: Афанасий, весь оброс, Афанасий, весь оброс! Но, конечно, говорили они это только из зависти.
