Деревенские были на ослах, мулах с пустыми мешками и кирками, они пришли открыть магазины и разграбить их. Кто знает, чей это был приказ? Идем туда, сказал Фанис, он увидел очень красивый пожар. Как вдруг из переулка до нас донеслось «свобода», и каменный дождь пролился на черепицу нашего дома, послышались крики «сожжем предателей, сожжем проституток». Мы тут же помчались со всех ног: Фанис, братик, мама горит, воскликнула я, скорее бежим ей на помощь.
Среди всей этой суматохи, шума и гама, снедаемые любопытством и желанием узнать, что это за свобода, мы позабыли про нашу мать. Мы свернули в переулок, чтобы не наткнуться на деревенских с их животными, которые разбрелись по всему центру города, и пришли на кладбище. К забору были приколочены люди, – то есть мне показалось, что они были приколочены, откуда у меня взяться хладнокровности разглядеть получше, что там было на самом деле, – где-то с десяток жандармов. Их раздели с головы до зада. Мы подошли поближе: у каждого были крест-накрест распороты животы – они были мертвы. Позднее поговаривали, что им в раны засунули огромные куски соли, но меня и без того замутило от отвращения, и я скорее потащила ребенка домой.
А деревенские между тем начали уходить, верхом на своих животных, разъяренные. Партизаны не дали им разгромить магазины, и, уходя из города, они ругались и стреляли в окна. Но мы не обещали им никакого грабежа, сказала нам сестра тетушки Канелло, партизанка, когда они всей семьей спустились с гор. Никогда во время партизанской войны мы не обещали деревням, что позволим им разграбить магазины в Бастионе. Это она рассказала нам во время регентства архиепископа Дамаскина. Незадолго после того, когда пост премьер-министра занимал Максимос или Пулицас, не помню, больно много их развелось, куда уж их всех запомнить, слава политикам. Вот как раз поэтому я их не запомнила, славы им не хватило, они были лишь политическими пешками, и тогда жители единогласно проголосовали за за короля. И еще позднее, во время правления какого-то страшного коротышки, всю семью сестры тетушки Канелло выслали на соответствующий остров, Микронисос, Макронисос, никогда не могу вспомнить, да и какая уж теперь разница.
Вообще, по правде говоря, в этот первый день мы чувствовали себя обманутыми. Вот это и есть освобождение? Видишь ли, мы тогда были совсем маленькие и не понимали. Мы взяли кувшин, чтобы принести воды, матери выходить на улицу мы не разрешали из-за того, что ее окрестили предательницей. Воды в домах не было: уезжая, немцы взорвали городской резервуар.
Мы взяли кувшин и пошли к Каналам, бесхозному фонтану, чуть вниз от церкви Святого Розалима. Мы спускались к церкви и то и дело поскальзывались, потому что вокруг было очень много крови. Мертвые лежали с обеих сторон, словно кто-то их специально разложил в идеальном порядке, и весь спуск был пропитан кровью. Мы спускались очень осторожно как бы не поскользнуться и не разбить кувшин, ну и задаст нам тогда отец, сказал Фанис.
Я обернулась и посмотрела на него:
– Какой отец, Фанис?
– Когда вернется с фронта, – ответил он, не поднимая глаз.
– Какой отец, Фанис? – снова спросила я. – Отца уже давно убили в Албании.
– Когда он вернется с фронта, отругает нас, если разобьем кувшин, – настаивал мальчик, все так же не поднимая глаз. А затем добавил: мама не хочет признавать, что его убили, чтобы люди считали, что у нас есть защитник и не сожгли наш дом.
В итоге мы вернулись с целым и невредимым кувшином, до краев наполненным водой, и наконец-то попили чистой водицы. Вот так пришло и началось освобождение.
Теперь в семье мужчиной была я – девушка уже почти что шестнадцати лет. Мать шила мне на машинке тряпочки, ожидая, когда придут мои первые месячные, но у меня голова была забита совсем другим: как совместить школу и работу в четырех домах. Кроме того, все ждали прихода союзников. Только вот зачем, никто не знал. Но как бы то ни было, мы все исправно ждали, каждый дом по отдельности. Мы представляли их себе более яркими и привлекательными, чем наши партизаны, – все-таки иностранцы. Тогда еще все кому не лень говорили о новом кинематографе, который вот-вот должен был начаться, представь себе, цветном. Каждый дом ждал союзников, словно они были приглашены к ним на званый ужин: они бы с нами отужинали и подарили подарки. Какие подарки? В школах они устраивали раздачи еды – именно поэтому я и вернулась в школу на несколько недель, но все только прогуливала, – сухое молоко и по одной коробке на человека. Афанасий Анагну подарил мне свой паек, – может, это был какой-то подарок с намеком, но я этого жеста не оценила. Открыла – а внутри презерватив и бритва. Презерватив у меня отобрала тетушка Канелло, прежде чем я успела надуть его как шарик: дай сюда, сказала она, давай-давай, не могу, что ли, я хоть раз в жизни понаслаждаться, устала уже, мой муж – добрая душа, все высовывает на самом интересном месте. Между тем у нее родился уж седьмой ребенок.
