Однако Машеров не обижался на своих озорных друзей, а принимал все это со свойственным ему оптимизмоу. Собственно, все студенты не роптали на бытовые трудности, преодолевали их с задором и напористостью. Многие ребята подрабатывали на погрузке и выгрузке вагонов, вязании плотов на Западной Двине, упаковке товаров на Витебских фабриках и торговых базах, разносили почту и газеты, ремонтировали дороги и копали глину для кирпичных заводов — всего не перечесть. Петр, ограничив себя самым минимальным, полностью отдавался учебе. Если и выпадали свободные дни, то он их использовал для наработки в колхозе трудодней за мать. Тогда каждому взрослому человеку давался определенный минимум дней, которые он обязан был отработать в своем колхозе, а точнее, заработать энное количество палочек-трудодней. За невыполнение следовали строгие административные наказания в виде лишения права на выпас скота или отторжения части огорода, поднятия планки многочисленных налогов или наложения штрафа. Были и еще десятки способов унизить, запугать и заставить крестьянина-колхозника работать почти бесплатно. Председатель, например, мог не дать лошади и повозки для доставки дров из лесу или съездить в районный центр. Вообще председатели становились маленькими удельными князьками, которые творили над людьми произвол. Крестьяне практически стали крепостными работниками-исполнителями. Они даже не имели тех прав, которые имели когда-то их прадеды и деды. Хуже того, колхозники притеснялись не только своим председателем-феодалом в коммунистическом одеянии, но еще и местными властями.
Дарья Петровна, отягощенная прежним недугом, не могла натянуть нужного количества этих крепостных палочек-трудодней. Вот и приходилось студенту помогать матери. Он не чурался никаких заданий бригадира, выполняя поочередно самые прозаичные и тяжелые работы: косил и пахал, грузил лес и метал стога, пас колхозный скот и сторожил, отвозил зерно на заготпункт и строил фермы. Но больше всего ему нравилась техника. И хотя в колхозе ее было не очень много, Петр старался оказаться около трактора или молотилки. Его принимали там охотно, ибо студент кое-что кумекал в моторах, особенно по части электрооборудования. А когда колхоз приобрел движок, то младший Машеров стал дежурным машинистом. Это принесло ему сильное внутреннее удовлетворение. Еще бы! Никто тобой не погоняет. Только ты и дышащая выхлопами машина, которая крутила небольшой генератор, освещающий село. Вскоре радужные иллюзии изменялись печалью. Наступала осень, и Петру следовало возвращаться в институт. Но председатель резким, не допускавшим возражения тоном, изрек:
— Колхоз нужнее твоего института и никуда не поедешь.
Все, просьбы Мирона Васильевича, Дарьи Петровны и самого Петра не привели ни к чему. Колхозный голова был неприступен. Пришлось хитрить. Дарья Петровна, съездив специально в Богушевск, купила отменной казенной водки две бутылки и, приложив к ним увесистые куски сала и колбасу, отнесла все это председателю домой. О чем она с ним говорила, осталось тайной, но на занятия Петр уехал.
На душе у него было гадко и тяжело. Какой-то черный дым окутывал все вокруг. Односельчане становились угрюмыми и молчаливыми. Их словно подменили. Вместо задорных песен и плясок повсеместно воцарилась скука и неопределенность томительного ожидания. Студенты резко изменились. Улетучилась прежняя бесшабашная неоглядность, когда можно было подшутить над кем-то, рассказать забавный анекдот или спеть ершистые частушки. Нескольких третьекурсников за подобное вольнодумство изгнали из института, а еще двоих арестовали, пришив им контрреволюционные взгляды. Наступили мрачные времена.
II
