Пирамида предков полностью

Парикмахер распустил Анни волосы, осторожно причесал пышные пряди, спадающие на плечи, восхитился их рыжеватым оттенком, осторожно заговорил о том, что жаль резать такие волосы, жаль жечь их химической завивкой, которую Анни хотела себе сделать, ведь волосы обязательно слегка подгорят, даже если пользоваться специальным электрическим аппаратом для завивки с величайшей осторожностью, очень редкий цвет, темно-каштановый с рыжеватыми отливами. Но Анни упрямо смотрела в зеркало, она не хотела никаких рыжеватых отливов, и если уж нельзя было перекраситься в блондинку, по крайней мере с этой завивкой она будет выглядеть взрослее. В конце концов мать сдалась, и парикмахер взялся за ножницы, а мать завернула отрезанные волосы в восковую бумагу, Анни провела несколько мучительных часов под аппаратом электрической завивки, кожа на голове у нее горела, под одним из железных зажимов показалась тонкая серая струйка дыма. Анни увидела струйку дыма, и у нее вырвался крик, парикмахер прибежал с феном и стал направлять холодный воздух на дымящийся зажим, боль стала утихать, однако, затем появилась в другом месте, парикмахер поднес фен к этому месту, запахло палеными волосами. Назвался груздем — полезай в кузов, сказала мать. Наконец процедура завершилась, железные зажимы были сняты, началась укладка: полусожженные, буйными кудрями обрамляющие голову Анни волосы помыли и с помощью других железных зажимов придали им модную форму, еще час прошел под электросушилкой — и вот наконец из зеркала глянула абсолютно другая Анни, мать издала громкий вздох, смесь удивления и ужаса, когда увидела свою обезображенную дочь.

На одной из немногих фотографий, которые сохранились с того времени, можно увидеть результат этих долгих часов, проведенных у парикмахера. Ведь вдобавок ко всему еще сходили к фотографу, чтобы запечатлеть новую Анни для будущих поколений.

Фотографа звали Камилло. Он посадил Анни на обтянутый тканью постамент. Анни должна была повернуть голову направо, потом налево, положить руки на колени, фотограф забрался под свою черную накидку, снова вылез из-под нее, подошел к Анни, левой рукой надавил ей на затылок, два пальца правой руки подвел под подбородок, немного повернул ей голову, склонил ее набок, вновь спрятался под черную тряпку, показался снова, ему не нравилось, как руки сложены на коленях, он взял руки Анни и положил их на край постамента, потом поправил пальцы: средний, безымянный и мизинец ровно лежат на краю постамента, большой и указательный — опущены вниз. Другую руку Анни он оставил у нее на коленях, чуть согнув ее в локте. Сиди прямо, сказала мать, Анни вытянулась, немного наклонила голову, стараясь не сдвинуть с места пальцы, поставленные фотографом в нужное положение, и не изменить положение другой руки.

Так она сидела, улыбаясь, как этого от нее требовали, дело было сделано, фотограф Камилло, довольный, в последний раз вылез из-под своего черного платка, мать расплатилась с ним и на отпечатанном бланке написала адрес, по которому надо прислать готовые фотографии.

Вот так она и сидит до сих пор, правда, когда началось изгнание из дома, она не взяла эту фотографию с собой, но десятилетиями позже ее, уже порядком потрепанную, нашли родственники в одном из альбомов и выслали родителям. Она сидит с выпрямленной спиной и немного наклоненной головой, на ее лице искусственная улыбка, двенадцатилетняя, подстриженная под тридцатилетнюю, я смотрю на нее, удивляясь, чего только не бывает на свете.

(Кстати говоря, потом Анни обнаружила, что подпаленные кончики волос стали светлее, и очень обрадовалась.)

День лесного пробега был намечен на 25 апреля, но потом мероприятие перенесли на 11 мая.

У англичан бегают только солдаты, да и то назад, а у нас бегают все, и всегда только вперед! (Так написано в местной газете, которая случайно попала мне в руки, и я, читая эту газету, могу достоверно узнать, что в те годы думали в Б.) К сожалению, в ближайших окрестностях Б. не было леса, леса были вырублены еще во времена императрицы Марии Терезии из-за шаек разбойников, которые скрывались в них. Нужно было что-то придумать, не хотелось стоять в стороне, когда весь немецкий народ участвовал в пробеге. В конце концов, речь шла не об удовольствии, а о народном пробеге с целью взбодрить его телесно, мера, которая поможет пробудить в каждом гражданине рейха здоровый дух, а этот дух должен исцелить мир. Невдалеке от винных погребов были небольшие заросли акаций, это был вовсе не лес, но пробег решили начать именно оттуда, потом бежали по каштановой аллее и дальше по дороге, юноши до восемнадцати лет и девушки старше восемнадцати лет — тысячу сто метров, женщины — столько же, мужчины от восемнадцати до тридцати пяти лет должны были пробежать расстояние более двух километров, мужчины старше пятидесяти лет приравнивались к девушкам младше восемнадцати. Длина дистанции для каждого определялась заранее.