Пирамида предков полностью

Генриха не посадили в лагерь, в который переместили основную часть немецкоязычного населения Б., и его жену тоже не погнали туда, он должен был дальше лечить своих пациентов, насколько это было возможно, хотя ему не позволили жить в своей квартире и лишили всех инструментов и медикаментов. Было очень много больных, говорит мать, прежде всего женщин. А когда приехал новый чешский врач, Генрих стал больше никому не нужен.

В середине июня ему сообщили, что он должен покинуть страну. Это не было официальным требованием. К нему пришел какой-то человек, сказал, что у него болят зубы, и попросил помощи. Вот этот человек и посоветовал ему уехать.

Почему я должен уезжать, сказал отец, ведь я никому ничего плохого не сделал.

Ну, сказал человек, достаточно иметь одного-единственного врага.

У меня нет врагов, ответил отец.

Этого никогда нельзя знать точно, сказал человек.

Человек подошел к окну и посмотрел на улицу, потом он подозвал отца и показал вниз.

Он увидел на улице тетю Ветти, маленькую, толстую, в роговых очках, в сопровождении двух мужчин, а сзади шел третий с автоматом, и дуло автомата было направленно тете Ветти прямо в спину.

Да, сказал человек, который сообщил отцу о том, что ему необходимо уехать; эта женщина тоже, по сути дела, никому ничего плохого не сделала.

После этого, сказала мать, мы решили уехать той же ночью.

Перед отъездом мать еще раз, тайно, побывала в квартире, в которой она со своим мужем и дочерью прожила так много лет. Квартира была пуста, исчезли последние предметы обстановки, так же как и раскладушки из лазарета. Только черный рояль стоял целый и невредимый в одной из комнат, да в углу гостиной лежала маленькая, склеенная из разноцветных кусочков дерева сигарница в виде домика с оторванными дверками.

А на стене, рядом с печкой со слюдяными окошечками, как всегда, висело изображение святой Анны, говорит мать, маленький образок, писанный маслом по жести, я взяла его с собой.

Ночевали они тогда в ванной какой-то квартиры, захваченной русскими офицерами, эти офицеры были очень добры к ним и часто приглашали их пообедать.

Нет, говорит мать, это была не ванная, а кладовка.

Ванная или кладовка, говорит отец, не важно, в любом случае это было крохотное помещение.

Отец стал готовиться к выходу; прежде всего он снял шляпу, которую было уже надел, и повесил ее на крючок.

Это была, по его словам, красивая фетровая шляпа, купленная незадолго до того. Жалко, красивая была шляпа, сказал он. Тогда, говорит мать, он взял свою старую, очень потертую шляпу и надел ее, в этой потертой шляпе он и ушел, и еще долгие годы вынужден был обходиться ею, потому что у него не было возможности купить себе другую шляпу, а прежнюю он оставил.

Отец был беден, как нищий, когда уходил; наверняка у него было чувство, что такая красивая шляпа не смотрится на голове нищего. Может быть, он боялся, что эта новая, красивая шляпа сильно выделит его из толпы, привлечет к себе внимание.

А может быть, говорит мать, в глубине души он не думал, что уходит окончательно и навсегда. Может быть, отец верил, как и многие другие, что еще вернется.

Они ушли в два часа ночи, они не хотели, чтобы их заметили, у каждого за спиной рюкзак, а у Генриха еще и чемодан в руке, они уходили из города, в котором так долго жили, в котором родилась Валерия. Убегали, как воры, в темноте, бросив все.

Я вижу, как они выходят из дома, который был их последним пристанищем, в темный переулок, тихо закрывают за собой ворота (или дверь), я вижу, как они идут по обстрелянной городской площади, мимо церкви, мимо колонны Св. Троицы, мимо колодца, из которого они брали питьевую воду, по улице, ведущей к дому родителей Валерии. Придя туда, они постучали в ворота условным стуком, старый крестьянин Йозеф открыл, они вошли, чтобы попрощаться.

Никто из тех, кто тогда прощался, не знал, прощается он на время или навсегда.

Во дворе стояла маленькая, скрипучая крестьянская телега. У батрака, который раньше работал у Йозефа на полях, была лошадь, ему как-то удалось ее сохранить. Батрак послал за своим сыном, бабушка Анна отдала тому свои золотые часы и один из костюмов Йозефа, а за это он согласился довезти Генриха и Валерию до границы.

На телеге уже лежало много вещей, говорит мать, кроме нас, нужно было подвезти до границы еще троих взрослых и двоих детей, и вот мы погрузили на телегу наши рюкзаки и чемодан.

(Родителям Валерии и тете Хедвиг тоже не довелось остаться, несколькими неделями позже их двор отдали одной семье, которая приехала из глубинки Богемии, эти люди, рассказывает тетя Хедвиг, были ужасно испуганы тем, что застали хозяев, им-то пообещали пустой, брошенный немцами дом, дом, в котором больше, никто не живет.)