Пирамида предков полностью

Солдаты, которые приходили в темноте, светили женщинам в лица фонариком (Валерия закутывала голову старым платком, повязывала его до самых глаз, обмазывала лицо сажей, но это действовало, говорят, только в редчайших случаях), они выбирали молодых девушек, даже девочек, брали их с собой, заставляли пойти куда-то, дикие крики этих женщин, проникавшие вглубь, до самого подвала.

Женщину, которая вернулась в подвал, шатало, она попросила Генриха, не даст ли он ей что-нибудь, чтобы умереть. Как я расскажу об этом мужу, когда он вернется, сказала она.

Мужчина, который застрелил свою дочь и жену, а потом повесился на чердачной балке. (Анни хорошо знала дочь этого человека.)

Какая трагедия разыгралась в подвале дома священника, где укрылось много женщин и девушек, как они прятались за священника и как им это совсем не помогло, — теперь уже трудно себе представить.

Один мой школьный приятель рассказывает, что скрывал свою мать во дворе, в куче навоза, днем было очень жарко, ночью шел дождь, мать день и ночь лежала в этой куче навоза, и только в темноте он решался принести ей что-нибудь поесть и попить, ее мучила страшная жажда, а когда он однажды днем принес ей питье, ее обнаружили и вытащили из укрытия;

Городская площадь, на которой все было черно от русских, (хотя униформы они носили совсем не черные), сотни, тысячи русских, кто-то забрал отца, и мать пошла через площадь к ратуше, среди всех этих стоящих, сидящих и лежащих русских солдат, но они ничего ей не сделали, они просто пропускали ее, к тому же у нее была повязка Красного Креста на рукаве, она спросила в ратуше об отце, и один чех, которого она хорошо знала и который был пациентом Генриха, сказал, что она может быть спокойна, доктор вскоре вернется, с ним ничего не случилось.

Однажды к нам принесли немецкого пленного, говорит мать, молодого человека со сломанной ногой. Генрих наложил на нее шину и перевязал. У этого солдата был небольшой, обтянутый грубой кожей, ранец. Мать открыла его и заглянула внутрь, там не было ничего, кроме одной надкусанной сырой картофелины.

У нее был тогда крохотный кусочек сала про запас, она положила его солдату в ранец.

У другого в кармане оказалось пять (или шесть) бобов, рассказывает тетя Хедвиг, он сказал, что когда голод становится нестерпимым, он жует эти бобы. (Тетя Хедвиг дала этому солдату кусок хлеба, да у нее самой ничего больше и не было.)

Спрашивать, ждать, что тебе ответят, пытаться составить целостную картину из отдельных оброненных фраз, из брошенных невзначай замечаний, а потом снова и снова дополнять ее рассказами других людей. Например, один мой бывший одноклассник, которого я, Анна, повстречала спустя тридцать лет, вспоминает, что на большом лугу за домом его родителей было целыми днями черно от военнопленных. (Снова это слово, хотя и немецкие солдаты тоже не носили черную униформу.) Он рассказывает, что они ели траву, которая там росла, а когда представлялась возможность, разжигали небольшой костер и даже варили ее. Карл Г., мой школьный приятель, рассказывает, что они ели и листву с деревьев, которые стояли на краю луга. Когда пленных увезли, на деревьях вообще не было листвы. Они все просто падали от голода, говорит Карл Г.

Помнит он и те гигантские стада, которые гнали в направлении Брюнна, быки, коровы, свиньи, козы, весь скот русские выгнали из конюшен и коровников крестьянских дворов и согнали в одно большое стадо, а Карл должен был помогать при отгоне стада куда-то в сторону Брюнна, но в пути ему удалось сбежать.

Радуйся, что тебя там тогда не было, говорит мать, что ты этого не видела.

Не видела, как дед в поисках чего-либо съедобного вышел на виноградник, чтобы принести спаржи, как он там, в грядках спаржи, наткнулся на трупы двух мертвых парней (забитых до смерти, а не застреленных!) Как родителям одного из одноклассников Анни сообщили, что их сын; избитый до смерти, лежит на свекольном поле, как они взяли тележку и пошли забирать своего сына.

Нет, никто не рассказывает все по порядку, об этом никто не хочет помнить, все рады, что прошлое уже далеко позади.

(Представь себе только, говорит Бернхард, что с тех пор, как во всем мире ведутся войны, только нам посчастливилось долгое время прожить в мире!)

Неужели я, Анна, до сих пор хожу по дому, грезя наяву, с зеркалом в руках? Возникают ли среди туманных пятен, появившихся на этом зеркале в течение десятилетий, картины, которые мне лучше было бы забыть?

Нет начала без конца, говорю я. И если я знаю начало, я хочу знать, каким был конец.