Пирамида предков полностью

Перед моими глазами мелькают сцены из фильмов, которые я когда-то видела. Грабители вламываются ночью через какие-то окна в какие-то дома или квартиры. У хозяев этих домов или квартир обычно есть при себе пистолеты, они направляют дула пистолетов на грабителей, грабители в большинстве случаев от страха перед наведенными на них пистолетами спасаются бегством, и вот хозяева этих домов или квартир прогнали грабителей. Я повторяю про себя, кого можно прогнать: кур из огорода, мух с пирога, грабителей из квартиры, людей из страны.

Я вспоминаю одну фотографию, которую видела однажды в журнале. По обледенелой сельской дороге бредут люди — женщины и старики, они тащат тележки, катят перед собой нагруженные узлами детские коляски, ноги их обмотаны тряпьем, каждый шаг им приходится отвоевывать у ледяного ветра, ветер треплет их одежду, лица у них замерзли, брови покрылись инеем, по обеим сторонам дороги простирается заснеженная равнина какой-то страны, может быть Восточной Пруссии; на переднем плане, сбоку от дороги, в камеру глядит девочка лет пяти, ее глаза смотрят из-под огромного шерстяного платка, который повязали ей на голову и крест-накрест закрепили на груди. Ужасающая заброшенность написана на лице ребенка, мне не хватило бы слов, чтобы описать выражение маленького личика, я бы с удовольствием избавила свою память от этой картины; но мне это не под силу.

Я вспоминаю о других картинах, которые видела, картины, ужасающее впечатление от которых в течение лет, десятилетий перекрывалось другими, такими же ужасными картинами! Картины из иллюстрированных газет, картины из фильмов, из телевизионных репортажей, картины страны, где жили они, люди, прогнанные войной или террором; я словно наяву вижу тонущую вьетнамскую мать, которая погружается в волны какой-то реки, прижав к груди маленького ребенка, безумный ужас написан на этом лице; я спрашиваю себя, как удалось фотографу сфотографировать лицо этой женщины, как ему удалось выставить на своем аппарате расстояние, диафрагму и выдержку, я спрашиваю себя, почему он не отбросил прочь свой фотоаппарат и не бросился в воду, чтобы вытащить женщину с ребенком из воды, чтобы спасти их, сделать так, чтобы они не потонули, да и вообще, как, сделав такой снимок, можно продолжать жить дальше. Я вспоминаю фоторепортажи последних недель и месяцев, вспоминаю об изгнанных со своей родины беженцах, на разваливающихся джонках и челноках носит их от побережья к побережью, они никому не нужны, их каждый раз прогоняют в открытое море, где они и находят верную смерть. Я хочу избавиться от этих картин, хватаюсь за энциклопедию и читаю: изгнанием называется односторонняя государственная принудительная мера к долгосрочному выселению части или групп населения в целях достижения большего этнического, политического или религиозного единства в многонациональной области или в целях очистки какой-либо области для новых поселенцев.

Интеграция изгнанников, попавших в конце Второй мировой войны в Федеративную Республику Германию, происходит все более успешно. (Это я прочитала в энциклопедии 1957 года.)

Я должна выбрать что-то одно: бегство, изгнание или прочее.

Я должна написать, когда мы с Бернхардом въехали в дом, в котором живем сейчас.

Я должна написать, какого я происхождения (южная немка, дунайская швабка, зибенбургская саксонка, прочее).

Задумывались ли вы всерьез в первые послевоенные годы о выезде из Австрии?

Мы все стремились в Вену, говорит отец.

Я всегда хотела в Вену.

Мама тоже хотела в Вену. Она действительно никогда не была по-настоящему счастлива в Мэриш-Трюбау.

Так дает ли чувство родины ощущение счастья?

Расскажи мне, пожалуйста, что ты еще помнишь, говорю я отцу, он берет карандаш и рисует Мэриш-Трюбау на листе бумаги таким, каким он его запомнил.

Старики очень точно помнят местность, в которой они провели свое детство.