Это городская площадь, говорит отец и рисует большой квадрат. В центре квадрата стоит колонна, поставленная в честь окончания эпидемии чумы, колонна Девы Марии. Вокруг нее скамейки и деревья. От городской площади разбегаются улицы во всех направлениях розы ветров, говорит отец, подписывает названия улиц: Штернгассе, Бройхаусгассе, Цунфтгассе, Нидергассе, Шнайдергассе и Ледергассе, он рисует маленький квадратик на Ледергассе: здесь я жил с родителями, когда мы переехали сюда из Брюнна, рисует замок и площадь перед церковью, от нее под прямым углом отводит Пфарргассе — здесь находилась народная школа, древнее здание с маленькими окошками, над каждым окошком латинские надписи, сделанные в XV–XVI веках, а на первом этаже были репетиционные залы городской капеллы. Барабаны, нотные пульты, сверкающая медь инструментов; церковная башня отбрасывала густую, тяжелую тень на здание школы, солнечный луч лишь изредка проникал сквозь окна.
В 1901 году, сказал отец, я первый раз пошел в эту школу.
От городской площади отходит Херренгассе, от нее ответвляются Адлергассе, Адлергассе переходит в Ольмюцерштрассе.
Я вижу: Генрих, маленький сынишка Адальберта, 16 сентября 1901 года в первый раз идущий в школу по узенькой Ледергассе, мать ведет его за руку. У мальчика на спине кожаный ранец, в ранце лежат грифель и грифельная доска, губка и азбука. Мать с сыном сворачивают на Пфарргассе, входят в здание школы. Фридерика прощается с сыном, и ребенок с любопытством заглядывает в открытую дверь на первом этаже.
(Почти через восемьдесят лет Генрих будет вспоминать: я увидел барабаны, нотные пульты и духовые инструменты.)
Маленький сынишка Адальберта сидит на школьной скамье, выписывая грифелем буквы и цифры на грифельной доске. Вверх и вниз, волосяная линия, нажим, скрип грифеля по грифельной доске.
Учитель любил дочь мясника, ее звали Мицци, она писала учителю письма на розовой бумаге, и учитель читал их тайком во время уроков.
Лицо, руки, тонкая фигура ребенка, который потом станет моим отцом, неуверенность на лицах всех маленьких мальчиков, голос этого ребенка, который уже нельзя услышать (и голоса всех тех, что жили до меня, я никогда их не слышала, их уже никто не сможет описать, и я не могу их себе представить!), запах классных комнат, в особенности тех, что расположены в очень старых школьных корпусах, где в течение многих десятилетий учились дети, — пот, мастика, спортивные тапочки, единственная в своем роде смесь запахов, их не забудет никто из тех, кто посещал такую школу.
Маленький сынишка Адальберта в гуще этих запахов, в толпе других маленьких мальчиков, судорожно сжимающих грифель, карандаш или перо. Множество маленьких мальчиков, склонившихся над тетрадью или над грифельной доской.
Отец рисует квадратик на Ольмюцерштрассе. Здесь была вторая квартира моих родителей. От Ольмюцерштрассе ответвляется Пиаристенгассе. Здесь была наша последняя квартира!
Тонкие, дрожащие линии на белой бумаге. Улицы, переулки, река (скорее, речушка) Трибе, которая змеится через восточную часть города и течет мимо бойни. Ветеринару Адальберту был предоставлен сад при бойне, он построил там детский домик и качели, дети играли в саду при бойне, через который протекал ручей, а ручей впадал в Трибе. В воду ручья подмастерья опускали потроха и шкуры забитых животных, с бойни доносился предсмертный рев коров и визг свиней, в саду при бойне я провел много веселых часов. Закончив ежедневное освидетельствование туш, в хорошую погоду Адальберт выводил семью на прогулку. Иногда они поднимались к замку по лесистой стороне холма, обращенной к деревне Ранигсдорф, узкая тропинка вела на вершину горы, оттуда было видно как на ладони все окрестности, над горизонтом возвышалась цепь холмов под названием Шенхенгст.
