Пирамида предков полностью

О расположении Гепперсдорфа: севернее находились деревни Хальбзайт, Штолленхау и Хайсдорф, восточнее — Грос-Уллерсдорф, к югу — Бемиш-Мэрцдорф и Браттерсдорф, а к западу — Никлес.)

Валерия, молодая, стройная, одета и пострижена по последней моде конца двадцатых годов, у нее на руках дочь, уже немного подросшая, она стоит на фоне беленой стены во дворе родительского дома. Валерия улыбается, ребенок тоже, я рассматриваю фотографию так же, как фотографии лишь мельком знакомых мне людей, нахожу черты своей состарившейся матери в лице молодой Валерии, но лицо ребенка кажется мне чужим.

Мне очень трудно говорить о ребенке, которым, по рассказам, была я, от первого лица, сказать: я, это я или: это была я!

Но, впрочем, такие же сложности были и у той двухлетней девочки в белом батистовом платьице, которая сидит на садовой скамье рядом со своей красивой, молодой матерью, ее темные волосы тщательно расчесаны на пробор, Анни держит в руке куклу. Ребенок и кукла похожи друг на друга, у Валерии в руке роза.

Летняя фотография, снятая на фоне кустов сирени, и больше ничего знакомого, в памяти ничего не всплывает, ни с чем не связана в памяти та маленькая голышка, которая плещется в воде, по поверхности воды идет легкая рябь, берега обрамлены низким ивняком, это Тайа под Унтервистерницем, мы иногда ездили туда купаться, ничего не вспоминается о гномике в толстом зимнем пальтишке, который сидит на каком-то камне во вспаханной борозде, одинокий, как перст, с плаксиво опущенными уголками рта, на голове у него смешная шляпка горшком с загнутыми полями, кусок пестрой шелковой блузы превращен в шарф и завязан узлом под воротником. Годом позже начинаются воспоминания. Худощавый молодой человек в светлом спортивном костюме, темно-русый, с гладко Зачесанными волосами, — это, конечно, Генрих, он стоит на Садовой дорожке и показывает маленькой дочери карманные часы, видимо, на серебряной цепочке, девочка лет трех от роду повернула к часам круглое личико и тянется к ним неловкими ручонками. Нет, что-то до сих пор узнавания не наступает, нет никакого ощущения родственности с неуклюжей малышкой, которую все считают очень забавной, но в которой я не вижу ничего общего со мной! Но я узнаю сад, эту цветущую чащу, под лупой растения сплетаются друг с другой, львиный зев, левкои, гладиолусы, летние астры и маргаритки, клумбы обложены камнями, дорожки посыпаны песком. Да, сад я узнаю, девочка Анни не раз с разрешения родителей заходила туда, да и потом, когда она выросла; сад принадлежал одной старой даме, которая носила шляпку, украшенную черным стеклярусом. Такую шляпу называли капором, сбоку на шляпе была розочка из тюля, дама происходила из дворянской семьи, больше о ней никто ничего не знал.

Сад находился в центре города, он был обнесен высокой стеной, словно закрытый на засов рай, но пожилая дама дала Генриху ключ и разрешила ему гулять в саду столько, сколько он пожелает.

Поэтому для Анни иногда открывали засов, и ей разрешалось играть среди цветущих клумб и кустов, одной или с какой-нибудь подружкой, в то время как высокий черноволосый человек, которого она называла дядя Ганс, но который не был ее родственником, подвязывал стебли цветов бечевкой к палочкам, подстригал траву на газонах или чистил граблями дорожки. Когда созревали вишни, дядя Ганс собирал урожай и угощал ее, или дарил ей особенно сочный персик, или срезал для нее розы.

Он был странный человек, говорит мать, ты помнишь, ведь он жил с нами в одном доме. Когда ты подросла, он уехал из Б. Говорят, что он погиб в Лунденбурге во время бомбежки.

Память противится тому, чтобы поверить, что круглоголовый ребенок, изображенный более или менее отчетливо на всех этих маленьких и больших, пожелтевших, потускневших, поцарапанных фотографиях, часто с оборванными краями, — это я. Но память запечатлела сад, обнесенный кирпичной стеной, садовника с печальным взглядом, рощицу акаций, на фоне которой на камне среди вспаханного поля сидит ребенок, таксу по имени Вальди. Память сохранила во всех деталях побеленный фасад винного погреба, видны даже куски облупившейся штукатурки, железная замочная скважина и большой, вставленный в нее ключ, можно разглядеть форму гранитных булыжников, которыми вымощена улица. Запах нагретого солнцем, поросшего сорняками земляного вала на краю поля вызывает воспоминания о пылающих зноем летних днях, а спускающийся с крыши вдоль стены дома водосток пробуждает ассоциацию с водой, которая набирается в деревянную дождевую бочку.