Пирамида предков полностью

Эти светлые, наполненные разными шумами утренние часы возникают в моей памяти, когда я вижу неловко стоящего ребенка, возникают цепочки ассоциаций; горничная, нетерпеливо стучащая в дверь, Роза или Мария или как там ее звали, вставать, вставать, пора в школу, учитель ждать не будет, часы на церковной башне уже пробили полвосьмого, дорога в школу через рыночную площадь, через школьный парк, мимо статуи святого Иоганна Непомука. Запах коридоров старого здания школы, этот неповторимый запах детского пота, разогретых от беготни туфель и мастики, та смесь запахов, которую никогда не забудешь, если ходил в такую школу. Дверь классной комнаты, высокая, из двух створок, покрашенная коричневой краской, железная печка в классе, от которой зимой исходил пылающий жар, черная доска, указка учителя, которая путешествует по карте, место на скамье у окна, а за окном — высокий и мощный клен.

И тут внезапно я приблизилась к малышке Анни, к этому ребенку, ставшему для меня чужим, я больше не чувствую себя отрезанной от нее. Внезапно я сама оказалась у окна, смотрю на зеленую листву дерева, нет, я не слушаю, что говорит учитель, не вижу, что он пишет на доске, я витаю в своих грезах наяву, думаю о книге, которую вчера вечером прочитала, или выдумываю разные истории, или же просто сижу здесь, не думая, не мечтая, просто уставившись на зеленую листву дерева, всматриваясь в гладкую кору какой-то веточки, которая особенно приглянулась мне, пока учитель не окликнет меня, не вернет к действительности школьных будней резким замечанием, пока он не уверит меня, что, даже если я даю правильный ответ, несмотря на свою невнимательность, из меня все равно не выйдет ничего толкового.

Здесь на мгновение я — Анни, дочь Генриха и Валерии, бестолковая, погруженная в мечты девочка, сверстники часто смеются над нею из-за ее неловкости, но потом, сразу после этого, я вновь отдаляюсь от нее.

Генрих. На многих фотографиях, которые достались моим родителям за прошедшие двадцать или тридцать лет, а потом перешли мне, Генрих снят с Валерией и без нее, с малышкой Анни и без нее, в кругу друзей и один, в спортивной куртке в елочку и по-летнему, в рубашке, или купающимся в тихих водах Тайи, худощавый, среднего роста мужчина с узким лицом, завитыми модными усами и темно-русыми волосами, расчесанными на пробор. Сразу бросаются в глаза его тонкие руки.

Профессия практикующего врача была в сельской местности тяжелой профессией. Не только больные в Б., но и те, кто жил в окрестных деревнях, лечились у Генриха.

Поначалу Генрих в любую погоду ездил на своем старом, гремящем велосипеде, сумку с самыми необходимыми медикаментами он привязывал к багажнику, по ночам его иногда подвозили на телеге, зимой, когда было так холодно, что дыхание лошадей замерзало в ноздрях, он ездил на санях по заснеженным полям. Иногда лошади так глубоко увязали в снегу, что не могли сдвинуться с места. Ночью усиливаются боли у тяжелобольных, ночью они просыпаются, зовут врача, ночью рождаются дети.

Если бы мне кто-нибудь сказал тогда, что я в качестве сельского врача буду ездить из деревни в деревню, я решил бы, что этот человек сошел с ума.

Он перевязывал раны, вправлял вывихи, выдергивал зубы, вскрывал абсцессы, накладывал гипс, делал детям прививки от оспы, он сидел у кроватей рожениц и умирающих. Крестьяне и крестьянки приходили окровавленные, с отрубленными при колке дров пальцами; он лечил кисти рук, ноги, зажатые и раздробленные в молотилке, лошади лягались, подкованные железом копыта наступали крестьянам на ноги; больные животы, спины, головы; больных приносили на носилках, их приводили родственники. Кровь, Анни рано узнала, что это такое, она часто открывала дверь таким пациентам. Маленькие дети засовывали себе в нос или в уши бобы или горошины или нахлобучивали себе на голову железные кольца от конфорок печи, матери приводили их к врачу, которому ничего не оставалось, как отсылать их к кузнецу.

Ты никогда не сможешь заниматься медициной, сказал Адальберт, ветеринарный врач, своему сыну, когда того вырвало при виде гноя и ануса коровы; он недооценил сына.

Ты помнишь, — говорит мать, ту женщину, которая застрелилась из винтовки, она болела сахарным диабетом и не могла больше этого переносить. Или роженицу, которая потеряла почти всю кровь. Меня слишком поздно вызвали, я сделал все, что мог. Или ту женщину, которая сгорела, когда ей надоело разжигать огонь в печке и она плеснула туда спирта. У нее было тринадцать детей, она сгорела вместе с самым младшим, муж принес ее на руках. Такое не забывается никогда, говорит мать, я до сих пор вижу эту картину. Этого я не забуду никогда.