Пирамида жива… полностью

Да, приходилось, конечно, слышать мнения, что, мол, никакой преступник не считает себя неправым, они всегда правы, а неправы у них те, кто их судит. Даже убийцы, мол, считают сплошь да рядом себя невиновными, так как то, что они сделали, нужно было сделать – либо в силу сложившихся обстоятельств («не было другого выхода»), либо потому, что жертва была «достойна смерти».

Человек редко считает себя виновным в своих бедах, как правило, он ищет причину в окружающих людях и сложившихся обстоятельствах. Потому особенно удивляли и радовали письма, где люди, с которыми стряслась беда, искренне пытались разобраться не только в других, но и в себе (вспомнить хотя бы исповедь «поэта-рецидивиста»), а также в системе нашего правосудия, не делая при этом для себя исключения и порой даже признавая справедливость своего наказания, но пытаясь защитить других. Истина многозначна, и моя почта предоставила мне возможность увидеть широкую картину…

Были, были такие, кто пытался добиться оправдания своей совести – и суда! – стараясь все же не видеть себя со стороны, свое равнодушие к жертве, свою преступную гордыню. Они не в состоянии были поставить себя на место потерпевшего, понять, что и он – живой человек, со своим восприятием мира, жизни, он имеет свои права, и что законы, которые приняты в обществе, не абстракция, не блажь законников, что соблюдение их – единственная возможность нам, таким разным, уживаться друг с другом. Эти люди, попавшие за решетку и негодующие, обвиняли во всем других – следователей, судей, адвокатов, жертву… Но таких писем было на удивление мало. И – вот что особенно интересно! – даже в них чувствовалось, что возмущение и протест вызывал не столько сам факт наказания – как ни странно, даже в самых «невменяемых» душах остается все же трезвый островок понимания, – сколько жестокость этого наказания, вызывающая озлобление и напрочь глушащая чувство раскаяния, которое только и может темную душу спасти, просветить. И которое есть, по большому счету, единственная цель всякого справедливого наказания.

«Угрызения совести начинаются там, где кончается безнаказанность» – сказал один умный человек (Гельвеций). Но они же, эти самые угрызения, тотчас перерастают в озлобление и ненависть, если наказание слишком жестоко, добавили бы наверняка мудрые юристы.

Сравнительно много писем было таких, чьи авторы сидели в тюрьме за соучастие – то есть за то, что проявили жестокое равнодушие к жертве чужого преступления и – то ли от страха, то ли от непонимания все того же – своим невмешательством оказали-таки помощь преступнику, а теперь считали, что сидят совершенно напрасно, ибо не они ведь били, крали или убили. Тут присылали мне даже гигантские «расследования обстоятельств дела» с детальнейшими описаниями самого преступления, свидетелями которого они являлись. Но если им верить – а большинству писем верилось, – то и тут было видно, что суд, скорее всего не прав в степени наказания, отчего оно опять же из воспитательной меры превращалось в жестокую, грубую месть и приобретало в сущности противоположный необходимому смысл. Суд превращался из органа очищающего в орган ожесточающий, воспитывал не уважение к закону, а неверие в справедливость вообще.