Пирамида жива… полностью

Юстиция, юстиция! Куда не посмотришь, везде главная причина – люди! Честные люди! Где они? Неужели мы сами породили и воспитали этих чудовищ, с которыми сейчас и боремся, пытаемся бороться? Откуда это в нас? Иногда даже страшно думать, заберешься в такие дебри, из которых назад хода не будет.

…А свой крест нести мне до конца. Оставшийся срок меня уже не волнует, здесь все ясно и понятно. Вот проблема освобождения – это да! Это вопросы и вопросы… Поживем – увидим.

Повесть вызовет большой резонанс. В зоне много говорят о ней. Вы получите множество писем от нашего «брата», с просьбой помочь, протолкнуть, пересмотреть. Еще глубже окунетесь в эту атмосферу вседозволенности и несправедливости. Единственным помощником в этом будет ваша совесть. Вы прожили трудную и интересную пору своей жизни и не мне что-то советовать вам. А за повесть вашу большое спасибо…

Одна просьба все-таки имеется. Это письмо я отправляю нелегально, через верных и надежных людей, у нас говорят «через дырку». Из Коми оно уйдет обязательно, мне не хотелось бы, чтобы оно, письмо, вернулось вдруг назад к моей администрации. Лучше выбросите, если чем-то письмо неприятно. Мой адрес…

Ну, вот и все. С искренним уважением».

(Письмо № 66).

Мое выступление в клубе «Судьба человека» удалось опубликовать в еженедельной газете. Там было процитировано больше десятка писем, и тотчас после публикации дважды позвонили из Прокуратуры Союза, из двух отделов. И предложили их посетить. На что я с радостью – если можно так назвать это чувство – согласился.

Приняли хорошо. Их было трое – трое мужчин среднего возраста: Помощник Генерального Прокурора, заведующий отделом по надзору за следствием и военный, кажется, полковник – по надзору за Исправительно-трудовыми учреждениями. Сначала, правда, ощущалось некоторое напряжение со стороны второго и третьего, но первый – Помощник Генерального, в кабинете которого мы встречались, – был искренне любезен, доброжелателен и интеллигентен, я тоже вовсе не считал, что вижу перед собой непременно монстров пенитенциарной системы, и вскоре взаимопонимание было достигнуто.

– Среди многих публикаций на подобные темы – а их сейчас пруд-пруди – Ваша статья выделяется основательностью и верным подходом, – так сказал Помощник Генерального Прокурора.

Ну, а дальше зашла речь об авторах писем.

Собираясь в Прокуратуру, я рассчитывал на то, что они захотят ознакомиться с конкретными письмами, особенно теми, строчки из которых я цитировал в статье – чтобы «принять меры», – и поэтому долго размышлял, какие именно взять с собой. Решить это было непросто. Где гарантия, что даже если я сейчас, после статьи, передам письма, это сослужит добрую, а не злую службу их авторам? Но ведь и отказываться неразумно: вдруг помогут?

Разговор был в общем хорошим. Когда я прямо сказал о своих опасениях, Помощник Генерального Прокурора обещал, что он сам проследит за расследованием. Подумав, я решил поверить ему на слово: он вызывал доверие. Естественно, я передал те письма, авторы которых так или иначе просили об этом.

Все трое моих собеседников пожаловались на то, как трудно работать в Прокуратуре, особенно сейчас, когда вскрывается столько злоупотреблений и приходится расхлебывать то, что натворили предшественники за долгие годы.

– Вы знаете, сколько жалоб скопилось сейчас в Прокуратуре? – риторически спросил полковник. И сам ответил: – Сто одиннадцать тысяч! Как их все рассмотреть? И кому рассматривать? Ведь каждое дело требует огромного времени – иной раз год и даже больше, – нужны порой дальние и долгие командировки. А положение прокурора у нас отнюдь не из легких, не говоря уже о материальном обеспечении, которое никак не соответствует и временной, и нервной нагрузке. Мало у нас платят прокурорским работникам, очень мало!