И каково же было мне смотреть в глаза несчастной матери, приехавшей, например, вместе с невесткой, женой осужденного, из города Сызрани, хлопотавшей за сына, который получил 8 лет лагерей за то, что в компании еще двоих пьяных приятелей, наблюдал за тем, как, пытаясь получить «долг» у старого человека, инвалида войны, эти двое избивали, а потом, якобы для острастки «вешали» его на проволоке в собственном доме. Да, из материалов дела – приговора, кассационной жалобы адвоката, показаний осужденного, копии которых они мне привезли, – видно было, что «инвалид войны» далеко не подарок, и деньги он должен был тем парням действительно, и сын приехавшей, скорее всего, участия активного не принимал. Да, три молодых парня сидят, а «инвалид войны» вроде бы и на самом деле живет, как ни в чем ни бывало, и даже как будто «ведет антиобщественный образ жизни», то есть пьянствует по-прежнему, бессовестно эксплуатирует свое «геройское» прошлое. Все это и дало моральное право сыну писать многочисленные жалобы, а матери и жене хлопотать за него. Они приехали ко мне с сердечным письмом сына, который каялся в «пассивном соучастии» и просил помощи – справедливого пересмотра приговора. Они показали мне бережно вырезанную из журнала и переплетенную в отдельную книжку «Пирамиду»… Конечно, если заниматься этим, надо все тщательно проверять, ехать в Сызрань, листать дело, встречаться с «жертвой», со свидетелями процесса, с судьей, может быть. Но ведь даже если подтвердится по максимуму все, что пишет сын и говорит мать, остается же факт: издевательство над старым человеком, на которого у ребят поднялась рука, а у сына приезжей рука, чтобы остановить их, наоборот, не поднялась. Степень вины была, очевидно, разной, однако эмоциональное ощущение от дела создавалось весьма неприятное, и помочь сыну приехавшей матери было наверняка очень трудно. Все же я направил их к Рихарду Францевичу Беднорцу, но и он посчитал это дело вполне безнадежным.
Или вот еще неприглядный случай: на Дальнем Востоке, в глухом поселке Хабаровского края двое рабочих изнасиловали и убили третьего, при сем присутствовал четвертый, запуганный, очевидно, двоими, бывший лишь пассивным свидетелем, но осужденный потом как соучастник, ни много, ни мало – на 14 лет. Вот он-то и прислал детальный отчет о трагическом происшествии, толстый рукописный том в форме Обращения к «гражданам судьям». Дикие детали быта моих соотечественников зримо вырастали из этого описания – грязь, убогость быта, бесправие и бездуховность, нечеловеческая жестокость и полная беспросветность… Парня было жаль, чувствовалось, что наказание действительно не соответствует степени его вины, к тому же те двое явно его «подставили», так как оказались хитрее, но помочь ему тем, чтобы добиться пересмотра дела и сократить срок, было бы неимоверно трудно. Уж очень мерзок сам факт, и даже из сочиненного Обращения было видно, что человеческая здоровая суть свидетеля-«соучастника» не восстала тогда, когда это было необходимо. Но до чего же страшно живут у нас люди, думал я, читая этот толстый рукописный, аккуратно переплетенный том – плод крайнего человеческого отчаяния. Самое грустное было то, что описывая отвратительное это событие, автор явно не ставил себе целью показать мрак тамошней жизни, его задачей было напомнить «новым» предполагаемым судьям детали, на которые не обратило внимания следствие и первый суд. Похоже, тот дикий быт считался само собой разумеющимся, автор описания не осознавал до какого ужаса докатилась жизнь в «стране победившего социализма». (Письмо № 146)
Весьма удивила меня история
Лет ему под шестьдесят. Так и выглядит. Худощавый, седой. Работает диспетчером на железнодорожной станции. С жильем пока трудно. Приехав в Москву, подал еще одну жалобу. Из заключения тоже писал, но, как и все, получал равнодушные отписки.
«Я не смогу умереть спокойно, пока не добьюсь правды», – сказал он, и эти слова стали как бы эпиграфом нашей недолгой встречи.
