Как нам представляется, этот молодой человек не преступник, а жертва тех диких отношений, сложившихся в данном случае между военнослужащими… Придя в себя после совершенного, Артур страдал и мучился от непоправимости случившегося, особенно страдал от того, что ему не верили на следствии. …В конце концов психика обвиняемого не выдержала, и он душевно заболел. Заболеванию, скорее всего, способствовало и затянувшееся девятимесячное следствие,неоднократные следственные эксперименты, изоляция от родных и близких, те условия следственного изолятора, которые сами по себе являются тяжелейшим испытанием.
Помочь Соколаускасу необходимо во имя высшей справедливости и милосердия…
Сотни писем ленинградцев, пришедших после передачи на ленинградское телевидение, свидетельствуют о той же позиции, которой придерживаемся и мы.
Нам хочется надеяться, что Артур Соколаускас вернется к нормальной человеческой жизни, что справедливость восторжествует, но по заключению военного трибунала, в случае выздоровления, он снова должен предстать перед судом, предварительно пройти вновь следственный изолятор, а следовательно нет гарантии, что надломленная психика вынесет все повторно. Мы считаем, что этот юноша уже прошел все круги ада, все искупил своими страданиями и что его надо помиловать.
Хочется надеяться, что эта чрезвычайная трагедия окажется последней в нашей армии, послужит хорошим уроком как командирам иполитработникам, так и призывникам, а мы, матери и отцы, сможем спокойно провожать сыновей для исполнения своего долга при службе в армии».
Из письма делегатам XIX партконференции от
служащих НИИ Электрографии г.Вильнюса,
сослуживцев отца А.Соколаускаса. Более ста
подписей с расшифровкой фамилии, професии
и должности каждого подписчика.
…Стучали колеса, покачивался на ходу вагон, и нужно было слезать с полки. Но он не успел. Кто-то взялся за матрас, дернул, и Артур полетел вниз, едва успев схватиться за край полки, чтобы не стукнуться головой. Сильно ударился ногами о столик и нижнюю полку.
– Спишь долго, – лениво сказал Чернявый.
Молча Артур пошел умываться.
Но не успел закрыть за собой дверь туалета…
За что? За что? За что? Фашисты, сволочи, гады. Нет, это были не люди. Вонь толчка, тупые удары, возня в тесноте зловонной камеры, удушье, цепкие пальцы сзади, тяжелое сопенье, что-то горячее, проникающее внутрь его тела… Он рванулся, сильно ударившись об что-то, саданул локтем в мягкое, отпихнул еще кого-то – они не ожидали, они привыкли уже к вялости его и сами с утра были вялы, – тумбочка! – вспыхнуло вдруг в сознании четко и ясно. Тумбочка! Там! СПАСЕНИЕ! Только бы она не закрыта на ключ, только бы… Прости, Грета, простите, папа, мама, Эдвардас-брат, простите, не было другого выхода, простите все… Открыта! Рядом спит сержант, он первый… Все, все одинаковы, здесь нет людей – дьяволы, фашисты, гады, мразь, отродье! Грохот, гарь, мощь отдачи, толчками вливающая в него силу… Вот вам, вот вам, и тебе, скотина, и тебе, что, засуетились, испугались, подонки, мразь, дерьмо собачье, и ты, и ты, и ты тоже, мерзкая рожа, и ты…
