Начинали, как всегда, «генералы», и очень скоро стало ясно, что ничего нового на этом собрании не произойдет. С особым вниманием ждали выступления нового первого секретаря, но он говорил не о перестройке в Союзе Писателей, не о насущных нуждах страны, не о катастрофическом духовном и нравственном кризисе. Главное содержание его речи составляли литературоведческие рассуждения о языке и поэтике Маяковского, над книгой о котором он в настоящее время работал…
Говорили, конечно, и о наиболее заметных произведениях последнего времени, называя привычную, многократно закрепленную в прессе «обойму». Слово получил заведующий отделом журнала, опубликовавшего «Пирамиду», Валентин Оскоцкий – тот самый, который на редколлегии, помнится, заявил, что «если повесть будет опубликована, она станет заметным явлением в литературе». Несколько произведений из «обоймы» он разобрал, остальные просто упомянул. Особо отметил, конечно, те, что опубликованы в прошлом году в журнале, где он заведует прозой. О «Пирамиде» не было сказано ни слова. Ни им, ни другими выступающими. Как будто ее просто не было.
Но при всем при этом в перерыве ко мне подходили знакомые и незнакомые писатели, жали руку и от души поздравляли с выходом «отличной, современной, смелой вещи». А один из них пожал мне руку и прочувствованно сказал: «Ваша «Пирамида» – это наша Брестская крепость!»
Закончился год, и в газетах, журналах публиковались годовые литературные обзоры. В ходу была все та же «обойма». Сталина раскладывали на лопатки, пинали, плевали, топтали, как только ни изощрялись. «Сталинизм», «сталинщина» стали, пожалуй, самыми модными словами – наряду с «гласностью» и «перестройкой». То, что предшествовало сталинскому периоду, носило печать «табу», все, связанное с Лениным, считалось святым, лучезарным, а вот Сталин – это исчадие ада. Вельзевул, сатана, он как бы вынырнул из истории внезапно, опоганил все, что было создано Лениным и большевиками с таким трудом, отравил последние годы Вождя партии и Революции, а потом извел одного за другим чуть ли не всех верных ленинцев, сведя на-нет победоносную ленинскую гвардию. Возникал вопрос: что же это за гвардия, если ее так легко мог извести всего один человек? И что же это за могучий человек, который смог! И где были все остальные – участники и наблюдатели? Все это уже было до боли знакомо еще по «хрущевской весне», хотя Сталина тогда еще так не пинали… «Брежневские годы застоя» теперь осуждались как-то чохом, в детали и подробности пока еще не вдавались.
Журналы теперь наперебой печатали «вытащенное из столов», об этом взахлеб писала и критика. Появилась еще одна модная тема: ах, какое безобразие, ах, как их зажимали при жизни. Из более близких по времени особенно жалели Высоцкого, тем более, что отмечали пятидесятилетний юбилей безвременно ушедшего из жизни поэта. Кто только ни писал о нем и особенно усердствовали, похоже, те, у кого совесть перед его памятью была не совсем чиста. Это была какая-то эйфория жалости, бичевания и самобичевания, но если последнее, то с этаким благородным оттенком: мол, недооценили, недоглядели, но что же делать, не знали многого, не ожидали, что так… Да ведь время было проклятое – вот если бы он жил теперь…
О «Пирамиде» по-прежнему не было практически ничего, если не считать короткой рецензии в ленинградской газете «Смена» и двух небольших статей в малотиражном литературоведческом журнале, одна из которых, собственно, была развернутым повтором рецензии «Смены». В том же номере литературоведческого журнала было сразу два больших обзора журнальных публикаций за прошлый год, разбирался и журнал, напечатавший «Пирамиду», однако ни в одной из статей ни повесть, ни фамилия автора не упоминались ни разу.
Это становилось уже интересным, тем более, если учесть, что автор одного из обзоров работала заведующей отделом прозы в «моем» журнале раньше – как раз тогда, когда там печаталась моя предыдущая повесть. И, вроде бы, она всегда хорошо ко мне относилась.
Еще интересней то, что на юридические темы – сегодняшние! животрепещущие! – стало даже модно писать. «Литературная газета», «Огонек», «Московские новости», «Социалистическая индустрия», «Известия»… И юристы, и журналисты наперебой «поднимали тему». Хоть бы один из них вспомнил о «Пирамиде», этой все же самой большой по объему публикации на криминальные темы, да еще и с попыткой анализа, да еще в одном из самых популярных журналов… Увы, никто. Мистика!
«А была ли повесть? – спрашивал я сам себя подчас.
Но ведь письма по-прежнему шли потоком, и все еще продолжались звонки. В некоторых конвертах, как я уже говорил, были даже готовые, напечатанные на машинке, но так и не опубликованные, рецензии на «Пирамиду» – некоторые из них очень толковые! – было даже прислано мне несколько страничек из маленьких периферийных газет с вышедшими-таки статьями. Но центральная пресса молчала глухо.
