Теперь, в марте, по прошествии полугода после выхода, сказать я мог многое. Мне было обещано пятнадцать минут, и, чтобы сказать в это время как можно больше, я решил свое выступление заранее написать. Тем более, что хотелось процитировать как можно больше «вопиющих» писем. Главной мыслью выступления было: равнодушие властей к острейшим проблемам нашей судебной и пенитенциарной систем, «стена молчания» в ответ на многочисленные и вопиющие жалобы о нарушении законности и сейчас, в период так называемой «перестройки», тяжелое положение в тюрьмах и лагерях. О странном отсутствии официального резонанса на «Пирамиду» я, разумеется, сказал вскользь, но достаточно определенно, выразив попутно свое отношение к холопскому и вполне безопасному пинанию Сталина, на которого когда-то также увлеченно молились, и к сомнительным слезам раскаяния по поводу безвременной смерти Высоцкого. Некоторые из тех писем, которые я частично цитировал, уже приведены здесь, остальные приведу позже.
Человек семьсот, собравшихся в зале, слушали очень внимательно, несколько раз прерывали аплодисментами. В конце аплодисменты тоже были вполне впечатляющими. Можно было считать, что мое выступление прозвучало.
Оно, как видно, и действительно прозвучало, судя по телефонным звонкам, которые на другой день мне последовали.
– Это безобразие! – говорила, например, одна из звонивших, незнакомая до той поры женщина. – Почему молчание? Я читала Вашу повесть, она мне очень понравилась, но почему же критика молчит? Вы должны позвонить первому секретарю писательской организации и прямо его спросить: в чем дело?
Другая сказала так:
– Вы должны поберечь себя. Не надо выступать так остро. Ничего удивительного, что молчит критика – они боятся. Время смутное, потому и молчат. Но такие люди, как Вы, еще пригодятся. Я не одна, нас целая группа, мы все уважаем Вас и считаем, что Вам просто необходимо пока уйти в тень.
– Но ведь ничего такого особенного я не говорил, – возразил я. – Разве никто не знает об этих проблемах? Ведь их надо решать!
– Будьте осторожней, я вас очень прошу! Вы не знаете, видно, этих людей. А я знаю. Будьте осторожней, пожалуйста.
Встречу в клубе снимало Центральное телевидение. По словам председательницы, мое выступление тоже было снято, его предложили в передачу «Человек и закон». Однако пленку с видеозаписью арестовали.
Письма я читал постепенно, извлекая их из общей кучи, когда выпадало свободное время. С маленькими было быстро, труднее – с большими. Некоторые написаны совершенно неразборчивыми каракулями, однако ясно, что не нарочно, так уж получилось, и приходилось расшифровывать их тоже. Я уже говорил, что были и переплетенные тома – жизнеописания, – к ним страшно подступиться, тем более, что не только письма нужно ведь читать: газеты и журналы становились все более интересными, хотя бы просматривать их просто необходимо.
И то, и другое можно читать в дороге. Как правило, я брал с собой журналы, газеты и несколько писем, когда приходилось куда-нибудь ехать. Однажды в электричке достал из «дипломата» толстое, большое письмо, бандероль, размером в машинописный лист и весом в полкилограмма. Аккуратно выведен адрес журнала, фамилия главного редактора и тут же, в скобках, просьба: «
Минут двадцать мне оставалось ехать, народу в электричке мало, читать никто не мешал, и я решил вскрыть это письмо-бандероль.
Внутри пакета была толстая стопка широкоформатных листов «в клеточку», исписанных мелким, убористым, но, к частью, очень аккуратным, разборчивым почерком, почти печатным. Всего семьдесят четыре страницы. На каждой из этих, рукописных, страниц слов умещалось явно больше, чем на машинописной, так что в общей сложности это письмо, по моей прикидке, содержит, как минимум, сто машинописных страниц, если печатать стандартно – через два интервала. Объем небольшой повести… Еще в том же конверте четыре нелинованных бумажных листа, соединенных скрепкой и исписанных другим почерком.
