На этом кончается главка, посвященная моему «приятелю-другу». Что сказать? Опять автор письма оказался пророком. Увы, я вовсе не пытался поставить себя «над» кем-то, дать кому-то почувствовать собственную неполноценность. Я просто думал о деле и старался выполнить его как можно лучше. Когда писал, мне и в голову не приходили мысли о всяческих «лукавых играх». Причем тут личные амбиции? Даже после выхода «Высшей меры» и мертвого молчания прессы, а также унылого обсуждения сборника в гостиной Дома литераторов, я не воспринимал происходящего именно так. Равнодушие – да. Но ущемленность… Мелко же, господа! Однако теперь, в связи с вновь приобретенным опытом, трудно было не согласиться с Санасаром Мамиконовичем Кургиняном, заключенным «спецколонии» в городе Иркутске и его, очевидно, многими единомышленниками. Грустно. А что поделаешь? Теперь что же остается мне – писать хуже, чем могу, для того, чтобы взлелеять чувство «значительности» уважаемых моих коллег? Абсурд. Да ведь вот еще что любопытно здесь: я вовсе не ощущал своей особой значительности и ей-богу же без особого восторга воспринимал комплименты за мое «мастерство» от того же Кургиняна. Что честно писал – это да. Что старался прежде всего не лгать – верно. Но ведь есть публицисты посильнее меня. И вообще причем тут это? Никогда не мучило меня желание возвыситься над кем-то. Над самим собой – да! Стать лучше, совершеннее, уметь что-то – и получать наслаждение именно от этого – от дела, от того, что получается у меня – это верно. А если кто-то умеет что-то делать лучше меня, так значит нужно учиться! Ведь и мне будет лучше от этого, и ему – приятно передавать свои знания, свое умение другому! – а главное – делу, то есть всем! Нет, я могу, конечно, понять чувство собственной неполноценности, ущемленности от того, что не получается – сам испытывал и продолжаю испытывать это постоянно. Но чтобы из-за этого самоуничижаться… Разве давая «приятелю-другу» читать «Высшую меру», я показывал ему свое «превосходство»? Смешно. Я совета просил у него. А пытаясь всеми силами опубликовать и «Высшую меру», и «Пирамиду» потом, я разве пытался «возвыситься» над кем-то? Ведь и говоря здесь, в этой «повести о «повести о повести», о якобы наступившем своем «звездном часе», разве лелеял я мечту о славе? О гласности – да, о праве голоса своем – конечно, о получении для себя трибуны – верно. О том, чтобы опубликовать, наконец, и другие свои вещи, пока так и не опубликованные и тем самым поделиться с другими своим опытом, напечатать, наконец, слайды на нормальной бумаге и исправном оборудовании – с любовью к тем, кто будет их потом смотреть, а не с равнодушием и даже ненавистью… Да, странное восприятие. Но я, увы, все больше чувствовал, что многоуважаемый автор письма прав.
И в этой связи нельзя не процитировать на эту тему хотя бы еще немного – всего лишь кусок из следующей главки «трактата» С.М.Кургиняна.
«…Разве можно без содрогания от гнева читать об издательских мытарствах повести? Разве можно без возмущения обозревать пассажи рецензента и редактора? Видите ли, у них «создалось впечатление, что автор, представляя сборник, вовсе не рассчитывал на его прочтение другими людьми, ТАК ПИШУТ ТОЛЬКО ДЛЯ СЕБЯ».
Я искренне, с болью в сердце сочувствую Вам, уважаемый наш писатель. Вы прошли через горнило страданий, обрели в этих мытарствах иммунитет терпеть и целенаправленно продвигаться вперед. Мышление Ваших редакторов и рецензентов отличается не столько оригинальностью и рациональностью, сколько фанатичностью, свойственной средневековым инквизиторам, выступавшим против «инакомыслящих», «безбожников» и «неверных». Я представляю, как укоряют Вас (и сегодня) за якобы широкие обобщения. Считают Вашу повесть очернительством. И как раз за то смелое, неординарное, за горькую правду, что «ПИРАМИДА» высоко оценена читателями. Вы качали не «лодку», а могущественный «корабль» правоохранительных органов.
