Поверхность ровная, никаких следов не видно. Взглянул на деревья – и на них не увидел каких-либо знаков. Иногда наши саперы не успевали обезвреживать минные участки, и в этом случае они прибивали на столбах или деревьях дощечки с крупной надписью: «Заминировано». «Да зачем здесь пойдут немцы?.. – подумал я. – Нет здесь ни дорог, ни троп. Они ведь по дорогам удирают…» Альфа стояла около меня и смотрела, ожидая приказания. Я крикнул:
– Вперед, Альфа! Прямо! – и указал рукой.
Альфа взмахнула хвостом и побежала в лес.
Ехал я шагом, не правя конем, – он сам осторожно лавировал между деревьев. Впереди мелькало серое тело Альфы. В лес я углубился не более чем на пятьдесят метров, как услышал впереди себя взрыв. Сокол вздрогнул и остановился. Альфа мгновенно исчезла из моих глаз.
На том месте, где только что находилась собака, образовалось облачко дыма и пыли.
Вскоре облачко рассеялось, и я увидел Альфу. Она лежала и билась окровавленной головой о землю, перебитые ноги дергались и мотались. Альфа нарвалась на мину.
Мне хотелось подъехать к ней, подойти, но этого нельзя было делать: значит, лес заминирован, можно подорваться… Да и помощь моя ей уже не требовалась…
Я поехал обратно. Правил так, чтобы Сокол шел по свое му следу. Благополучно выехав на лесную опушку, я направился в ветлазарет по дальней дороге. Ехал и думал: «Кто знает, может быть, Альфа своей смертью спасла меня и моего Сокола…»
Цирк озарился белым светом. Открылся красный занавес, и на арену стремительно выскочили кубанские казаки на золотисто-рыжих дончака́х. Впереди – усатый казак Митрофан Сердюк, за ним – пять молодых всадников. С пронзительным гиканьем казаки мчались по арене, соскакивали с седел то на одну, то на другую сторону и так же молниеносно вспрыгивали в седло. Полы бурок у них развевались широкими крыльями. Сбросив бурки, они рубили шашками лозу и метко стреляли в бумажные мишени.
Оркестр заиграл «Русскую». Всадники скрылись за кулисы. На арене остался один казачонок Петя. На полном скаку он встал в седло и заплясал. Петя так быстро и уверенно перебирал ногами, словно плясал не на скачущей лошади, а на земле. Золотистая Ласточка быстро несла его по арене, и казалось, будто конь летит по воздуху, не касаясь земли.
Казачонок вдруг скользнул в седло, тонко вскрикнул и упал с седла навзничь. Какая-то женщина в публике испуганно вскрикнула: «Ах!» Ей показалось, что мальчик сорвался с седла и потерял сознание. Ноги его были в стременах, голова висела у задних ног коня, а бессильные руки пылили опилками. Нет, это, конечно, не случайность. Это, вероятно, цирковой номер, но что-то уж очень долго… Как бы лошадь не ударила его копытами по голове… Кто-то в публике не выдержал и крикнул: «Довольно!»
Казачонок пружинисто подтянулся, вскочил в седло и умчался за кулисы. Цирк взорвался аплодисментами.
Петя выехал на арену и, сделав над седлом сальто, снова умчался за кулисы.
Митрофан Николаевич подошел к сыну и обнял его.
– Молодец, Петро! Здо́рово у тебя «обрыв» получился.
– Прощальный номер, ба́тько, – проговорил раскрасневшийся Петя, отстраняясь от отцовских усов, щекотавших его лицо.
– Наш-то прощальный – это верно, а тебе придется еще выступать.
– Нет, батько, я с вами поеду.
– Петро, я уже говорил. Нельзя тебе ехать. Это ж тебе не цирк… Мне-то не привыкать, а ты еще малый.
– С собой не возьмешь – все равно убегу.
– Хватит тебе, дурень. Тебе жить надо. Убить могут.
– Поеду, – упрямо твердил Петя, – все равно поеду. Мне уже скоро паспорт дадут. А ты думаешь, что я все маленький.
Митрофан Николаевич смотрел на сына и думал: «Упрямый, бисов сын, – весь в меня».
Всю ночь по улицам Москвы двигались колонны войск, машины с пушками на прицепах, громыхали танки. Чуть брезжил рассвет, когда из ворот цирка выехала группа всадников-казаков. Впереди ехал Митрофан Николаевич, за ним – попарно молодые казаки, группу замыкал Петя. На лицах казаков было суровое выражение. А Петя радовался. Он едет на фронт! Ему хотелось улыбаться, говорить с товарищами и даже запеть песню, но он молчал. А то еще подумают – мальчишка. Чтобы казаться побольше, Петя приподнялся над седлом и ехал на вытянутых ногах.
Отец оглянулся на сына и подумал: «Радуется, дурачок, и не знает, что в пекло едет… Пропадет дытына, и роду Сердюков не останется. И зачем только я его взял?..»
Вся группа цирковых наездников попала в кавалерийский полк, которым командовал подполковник Мирошников. Циркачей (как их прозвали в полку) посылали в разведку в тылы врага, и они часто привозили в седле «языка».
Но в эти опасные выезды разведчики не брали Петю.
Он ездил с поручением в подразделения или в тыл полка. Петя обижался. Он жаждал подвигов, а его не пускали в настоящее дело. Петя пытался уговорить командира полка, но тот, как и отец, был непреклонен.
– Рано тебе, Петя, в бой идти, – говорил он, – приучайся пока, присматривайся, а там видно будет… Война не на один день. Придет и твое время.
– Да, придет… Гайдар вон в пятнадцать лет в разведку ходил, а мне скоро шестнадцать будет.
