– Селесте…! Теперь я всё понимаю. В то время этот сын блудницы был просто мальчишкой. – Он схватился за виски, словно те вот-вот готовы были взорваться. – Значит, это был он, – едва слышно пробормотал он. – Сын Эмилианы… Не могу поверить!
– Если вы мне всё объясните, то, может быть, и я что-нибудь пойму, – заметил португалец с вечным хладнокровием человека, неспособного выйти из себя. – Что всё это, чёрт побери, значит?
– Это значит, что жизнь часто играет злые шутки. Очень злые! – уклончиво ответил он. – Но в данном случае удача оставила его. – Дон Эрнандо Педрариас указал жестом на груду трупов. – Теперь у нас есть вся его команда и всё его состояние. Если Бог продолжит помогать мне, я прикончу его сегодня же. – Он повернулся к человечку. – Где он живёт?
– Понятия не имею! – поспешно ответил тот, стараясь убедить его в своей искренности. – Это секрет, который он старался скрыть от всех. Позавчера ночью он погрузил в карету свою долю добычи и исчез.
– Он сказал, когда вернётся?
– Он приказал повару приготовить пышный прощальный ужин на этот вечер, потому что большинство людей решили уйти навсегда.
– Ну, ужин, несомненно, отменён, – иронично прокомментировал капитан Тирадентес, указывая на трупы. – А уход, безусловно, окончателен. Что будем делать теперь?
Дон Эрнандо Педрариас долго размышлял.
– Подождём, пока он вернётся, – наконец сказал он.
Португалец обменялся взглядами со своими людьми, после чего уточнил с тревожной серьёзностью:
– Со всем уважением, сеньор, но как только стемнеет, я перенесу добычу на „Ботафумейро“ и возьму курс в конец света, потому что каждая минута, проведённая здесь, приближает нас к крабам. А если умереть бедным – плохо, то умереть глупцом, разбогатев, – это просто нелепо.
– Мы пришли, чтобы захватить капитана Джека, и мы его захватим, – резко ответил его начальник.
– Простите за возражение, сеньор, – последовал почти угрожающий ответ. – Мы пришли уничтожить „Жакаре“, и я гарантирую, что, как только мы отплывём, он взлетит на воздух. Если вы вернётесь в Куману с десятью бочками, полными человеческих голов в рассоле, и заявите, что одна из них принадлежит капитану Джеку, вас, полагаю, посчитают реабилитированным. – Он испустил самый громкий плевок в своей жизни, который попал в изуродованное лицо трупа Ника Карарроты. – Всё остальное – это глупая личная месть, которая поставит под серьёзную угрозу слишком много жизней.
Экс-делегат Севильской Торговой палаты чуть было не ответил раздражённо, но, заметив суровое выражение лица своего собеседника и недружелюбные взгляды его спутников, пришёл к выводу, что настаивать означало бы пополнить собой груду трупов в трюме.
– Ладно, – пробормотал он. – Отрубайте им головы и готовьтесь к переходу на „Ботафумейро“ с наступлением темноты. – Он сделал жест, охвативший всё вокруг. – И я хочу издалека видеть, как этот мусор горит посреди ночи.
– Без проблем! – тут же ответил португалец. – Я знаю, как это сделать.
Дон Эрнандо Педрариас Готарредона вскоре покинул трюм, направляясь прямо в каюту капитана, чтобы сесть в старое кресло шотландца и смотреть через широкое окно, как активность города начинает спадать по мере того, как солнце поднимается всё выше, а жара становится всё более невыносимой.
Он посмотрел на свои часы.
Было без двадцати двенадцать утра, и он улыбнулся про себя при мысли о том, что этот день, 7 июля 1692 года, войдёт в историю как день, когда Порт-Ройял перестал считаться самым безопасным убежищем на планете, так как в последующие века его будут вспоминать как день, когда португальский корабль под командованием испанского дворянина вошёл в бухту, поджёг пиратский корабль, обезглавил всю его команду и исчез, унеся с собой одно из самых больших сокровищ, которые только можно было представить.
А он, дон Эрнандо Педрариас Готарредона, вновь обретёт утраченную репутацию, а может быть, с каплей удачи, и желаемую власть.
Единственное, чего не хватало для полного счастья, – это чтобы дети его бывшей любовницы внезапно появились, что, несомненно, позволило бы его превосходительству дону Каетано Миранде Портокарреро и Диасу де Мендоса насладиться величайшим удовольствием – повесить их на главной площади Куманы в назидание всем, кто осмеливался бросить вызов Торговой палате Севильи.
«Всему своё время», – сказал он себе. – «Даже если сегодня мне не удастся их поймать, теперь я знаю, где они находятся».
Он закинул ноги на стол, развалившись в старом кресле, чтобы долго созерцать город, плавящийся под тропическим солнцем на узкой полосе земли между морем и бухтой.
Он сожалел, что не имел возможности рассмотреть поближе этот Новый Вавилон, в котором, как утверждали, золота и изумрудов было больше, чем во всей Англии, а грехи одной ночи превосходили всё, что могло быть совершено в Старой Европе за десятилетие.
Ему бы хотелось посетить его таверны, игорные дома и бордели, чтобы позволить себе дать волю своим «инстинктам, не опасаясь осуждения провинциального общества, которое не оценило бы того, что делегат Севильской Торговой палаты осмелился на такие излишества.
