Так и теперь: вечером все были возбуждены. Встречи с Байкалом ожидали как большого праздника. Ну как же! Столько наслышались ребята об этом священном море от старшины, что каждому не терпелось взглянуть на Байкал. Абдуллин вылил остатки кипятка из чайника, чтобы зачерпнуть в него байкальской воды. Бутин обулся с вечера, чтоб не терять зря времени. Однако как ни тормошил их Верхогляд, не слезли с нар ни Ахмед, ни Бутин, ни Чихачёв, ни Сабиров.
Тускло, словно лампада, горел фонарь под потолком, стучала по железной крыше снежная крупа. Откуда-то доносились удары осмотрщиков по колёсам вагонов».
Казалось бы, ничего не происходит. О чём повествовать? А вот о том, как медленно, с долгими остановками идёт на запад состав. Как батарейцы ведут такие же тихие, в ритм дороге, разговоры. Рассказывают о своей родине и родне. Развлекают себя и своих товарищей разными байками. Лейтенант Артюхов, назначенный на огневой взвод накануне отправки, постепенно знакомится со своими номерами, со старшиной Тябликовым, распорядительным и весёлым, другими артиллеристами. Баня в Иркутске, выдача нового обмундирования, тёплых ватных брюк, телогреек. Эшелон с ранеными на соседних путях. Батарея, возвращаясь из бани строем, с бодрой песней, подошла к эшелону, ещё не зная, что и кто в этих вагонах, ехавших с запада, со стороны войны…
«Тут же, у Ангары, они впервые увидели подлинный лик войны — раненых. Вид их был ужасен. И солдаты — только что одетые и снаряжённые для фронта, здоровые, сытые, чистые — остановились, поражённые».
Самострел на станции Чулымская, из сектантов. Пуля аккуратно пробила ладонь. Сказал, что карабином нечаянно за пуговицу зацепил…
Встречные, встречные… Эвакуированные, платформы с заводским оборудованием, со станками. Снова раненые. «Сибирь глотала всё», — подытоживает автор повести.
И вот ещё, из того же дорожного: «Из четырёх десятков батарейцев, ехавших в теплушках, брились только двое: старшина и политрук. У остальных тридцати восьми едва-едва пробивался пушок. Правда, Малахов носил баки, но, во-первых, баки были тощенькие, реденькие, а во-вторых, у него не было своей бритвы, и он всякий раз просил старшину, чтобы тот навёл ему фасон».
Из газет: бои уже под Малоярославцем и Волоколамском.
«— Это ж совсем под Москвой! — подхватил Максимов. — В Малоярославце я бывал. У моего дяди там дача.
— Вот и поедешь дядю от немцев освобождать, — не то шутя, не то всерьёз обронил Верхогляд.
— Да-а… Как она там, Москва-то наша. Ещё держится?
После объявления столицы на осадном положении каждое утро начиналось с разговоров о Москве. С тревогой ожидали прихода комбата. Он всегда приносил из штаба свежие новости: на каком участке фронта появилось новое направление, где идут наиболее упорные бои. Но больше всего бойцы волновались за Москву. Все почему-то были уверены, что дивизию бросят именно туда, на защиту столицы.
— Интересно, а парад на Красной площади будет нонче? — спросил, ни к кому не обращаясь, Бутин.
— Раз Сталин остался в Москве, значит, и парад будет! — Зотов поднялся из-за стола, быстро-быстро запихнул куда-то помазок и безопасную бритву и, отодрав клочок бумаги с кровоточащих порезов, стал умываться. — Может, нас специально для парада и нарядили так… — говорил он, смывая со щёк серые разводы мыльной пены. — Ещё войдём в историю, ребята!»
Что ж, в историю все эти ребята вошли.
Никто из них, ехавших в том эшелоне, в том числе и командир огневого взвода лейтенант Артюхов, и не предполагает пока, что разгружаться их полку предстоит под Ленинградом.
В послесловии к трилогии «Прощаясь с героями» Сергей Крутилин писал:
«Думаю, что никто из нас, писателей, прошедших Великую Отечественную войну, ни о чём другом и не мечтает, как только о том, чтобы в своих произведениях воссоздать то неповторимое время, те героические события, свидетелями которых нам суждено было стать.
<…>
Тогда — в начале войны — не было лёгких участков фронта: победа доставалась нам дорогой ценой. Но наша 92-я стрелковая дивизия, в которой я служил артиллеристом, оказалась тогда в особо сложном положении.
Мы прибыли на фронт в тревожные дни октября 41 года. Прибыли под Тихвин, с падением которого вокруг Ленинграда замыкалось второе кольцо сухопутной блокады. Начались упорные, кровопролитные бои.
9 декабря штурмом наши войска освободили Тихвин. Немцы отступили за Волхов.
Преследуя фашистов, Вторая ударная армия, в состав которой входила и наша дивизия, в начале 42-го прорвала сильно укреплённую оборону немцев и двинулась вперёд, на Любань. Однако немцам удалось перекрыть коммуникации, связывающие нас с главными силами Волховского фронта. По сути это означало — окружение.
На долгие дни и месяцы мы оказались отрезанными от своих, оказались в глухих, непроходимых лесах и болотах, почти без продовольствия, без боеприпасов… В этих тяжелейших условиях нужно было не только выжить, выстоять, но и, отвлекая на себя крупные соединения фашистов, рвавшихся к Ленинграду, отражая их беспрерывные атаки, прорвать кольцо окружения и выйти к своим.
