Интересно, о чём он думал, когда вдруг увидел перед собой огненные всплески “максимов”? Неужели об этом самом “жизненном пространстве”? Вряд ли! Небось прежде всего думал о матери, которая будет ждать сына и плакать, скорбя о его ранней смерти. Столько дней ждать и плакать, сколько дней будет жить…»
О славянская душа! Сразу приложила чужую потерю и боль к своей боли… А они сюда шли другими. Железными, как танки. Хладнокровными и потому жестокими. Поджигали дома, стреляли в женщин, стариков и детей. Сгоняли в противотанковые рвы и карьеры, под пулемёты, целые деревни. Расправлялись с пленными. Неделями не кормили, морили холодом и голодом. Отвлекусь и расскажу историю, которую помнит моя родная деревня. В оккупации наша округа была два года. Немцы пришли в октябре 1941 года, а выбили их, погнали за Десну в сентябре 1943-го. И вот как они пришли. Оборона одной из наших дивизий проходила в стороне. Но немцы, зачищая всё, зашли и в деревню. Шли цепью. Один из молодых солдат, понимая, что в картофельной яме за дорогой от деревенского порядка кто-то есть, подошёл и бросил туда гранату. Убил четверых: женщину с двумя дочерьми, одной из которых было восемнадцать, а другой шестнадцать, и соседа старика. Они прятались в яме для хранения картофеля. У нас до сих пор так иногда до весны хранят урожай картофеля. Дело было в сентябре, и картошку на зиму в ямы ещё не засыпали — рано. Когда немец понял, что там не красноармейцы, что он убил мирных жителей, беззащитных детей, их мать и старика, он некоторое время стоял в нерешительности. Но к нему тут же стали подходить его товарищи, хлопать по плечу и ободрять: мол, не расстраивайся, солдат, привыкай, не то ещё будет. И только один, пожилой, подошёл к яме, заглянул внутрь и что-то резкое сказал молодому. Потом позвал односельчан, чтобы помогли ему, и спрыгнул вниз, начал вытаскивать убитых. Вот где столкнулись два мира и два ада… Интересно, если тот молодой немец выжил и вернулся к своей матери, что он рассказывал ей о России и снилась ли ему та семья, убитая им в смоленской деревне во время зачистки местности…
А наши лейтенанты — Сергей Крутилин, Вячеслав Кондратьев, Юрий Бондарев — пытались разглядеть в убийцах людей. Всё верно. Потому как они следовали традициям и ценностям русской литературы.
«“Ну и поделом ему! — решил сначала Артюхов, но тут же что-то тронуло его, и он смягчился. — На мне полушубок, валенки, шапка, — подумал Василий, — и то я мёрзну. А ты лежишь на снегу в вытертой шинельке, без пилотки. А-а, каково тебе?” — Артюхов нагнулся, поднял пилотку. С кокарды на него глянул орёл, державший в лапах свастику. Василий поборол чувство брезгливости: нагнулся и прикрыл лицо убитого пилоткой».
А вот налёт «юнкерсов» на деревню перед танковой атакой:
«Входную дверь в сенцах сорвало с петель, и она валялась метрах в пяти от крыльца, под ракитой, на которую связисты забрасывали провод. Улица завалена обломками тесовой крыши, невесть откуда свалившимися брёвнами. Под брёвнами, припорошенные коричневой пылью, чернели трупы связистов; торчмя торчали катушки с синим, неестественно ярким проводом.
Артюхов глянул в сторону связистов: может, живы ребята? Постоял, прислушиваясь, — ни стона, ни зова о помощи. Где-то в другом конце улочки, у моста, послышался дробный перестук копыт. Василий обернулся: от мостка, вдоль изб, скакал сержант Глушков, связной командира батареи.
— Танки! — крикнул он.
Из-за корявых ракит, росших вдоль ручья, показалась батарея. Впереди — комбат и политрук, каждый на своей верховой: капитан на Красавчике, а политрук — на пегой кобылке, которая не могла бежать рысью, а семенила только иноходью. Упряжки неслись налегке, споро — Артюхов и Бутин взмокли, пока догнали свой взвод. Глубокий снег мялся под ногами; пот катился по лбу и по спине».
Описания Сергея Крутилина неторопливы, объёмны, точны, основательны. Работа войны. Возможно, когда-то, в середине 1970-х, когда повесть вышла в журнале «Наш современник» (1975. № 7, 8), они, эти описания, казались скучными, немотивированно затянутыми и почти лишними. Теперь они читаются с жадностью. Художник своё дело сделал добросовестно и навсегда.
От повести к повести, словно набираясь сил, наполняя притоками и ливнями, река романа пошла уже мощным и энергичным потоком. Меняется даже стиль письма. Фразы более энергичные, ёмкие. Много тире, и вместо запятых, и просто в середине предложений, чтобы ускорить действие. Повествование ведётся от первого лица. Вначале это кажется необычным. Но уже скоро понимаешь, зачем это. Повесть о пережитом. Поэтому всё на своих местах: «я», «мы», «нам», «наши»…
