Через несколько месяцев этот «отец родной» бросил армию, солдат на произвол судьбы и сдался немцам, выложил им на первом же допросе всю дислокацию своих войск и войск соседей.
Из дневника политрука В. А. Кузнецова:
«На днях Перельмуттер и Муса Джалиль присутствовали на допросе пленных. Лазарь Борисович, знающий немецкий, спросил пленного лётчика, каких классиков немецкой литературы тот больше всего любит. Словно не поняв вопроса, лётчик недоумённо пожал плечами. “Гёте? Гейне? Шиллер?” — подсказывает Джалиль. Пустое дело! Взгляд гитлеровца совершенно равнодушен. Лётчик только что переброшен на Волховский фронт из Франции и знает только одно: убивать. Некоторые из пленных также новички на нашем фронте, прибыли сюда из Европы и составляют весенние резервы Гитлера.
Муса Джалиль, словно огорчившийся за духовное убожество гитлеровцев, написал злую сатиру, которую мы даём в сегодняшнем номере. Стихи так и названы — “Весенние резервы Гитлера”. Вот несколько строк из них:
Это, конечно, не высокая поэзия. Но газетный формат требует именно таких строк — фельетонных (когда дело касается врага), прямолинейных, простых, как удар штыка. В окопах это читали с удовольствием, и это вдохновляло бойцов.
— Когда-то его отец помог мне поверить в себя.
И Муса тихо прочёл стихи, прозвучавшие неожиданным диссонансом в эту невесёлую минуту:
— Это мои давнишние стихи, — говорит Джалиль, заметив наше недоумение, — их перевёл на русский Эдуард Багрицкий. В 1929 году…»[30]
На фронте самое страшное слово — «окружение». Потому что за ним следует либо «смерть», либо «плен». Редко — «выход», «прорыв». Кому как повезёт. Везение, как известно, дело случая.
Начались тяжкие дни и недели окружения.
В окружении оказалась и 92-я стрелковая дивизия. В ней артиллеристом воевал двадцатилетний лейтенант Сергей Крутилин. Его дивизия в один из дней пойдёт на прорыв. Тысячи погибнут, сотни выйдут. Лейтенант Крутилин выйдет с перебитой рукой. В дивизионном госпитале руку ему ампутируют — началась гангрена. После войны он напишет трилогию повестей — «Лейтенант Артюхов», «Кресты», «Окружение». Фронтовые пути лейтенанта Сергея Крутилина и старшего политрука Мусы Джалиля не пересекались. Но свою трилогию бывший артиллерист 92-й стрелковой дивизии 2-й ударной армии посвятил и ему тоже.
Немного севернее, в районе Мги, в это время в первый раз горел в танке лейтенант Сергей Орлов.
В рядах Красной армии за родную землю и за свои семьи дрались любители поэзии. На той стороне, в рядах вермахта, воевали любители пива, в большинстве своём не имевшие ни малейшего представления ни о Гёте, ни о Шиллере.
В июне 1942 года армия, брошенная своим командармом, начала бои на прорыв, на выход.
В такие дни и часы каждый солдат и командир думал о своей судьбе. Думал и поэт. Из письма к другу известно, что в эти дни перед прорывом он писал «Балладу о последнем патроне». Текст «Баллады…» до нас не дошёл. Что за стихи это были, что за патрон, теперь уже мы вряд ли узнаем. Но, видимо, каждый из идущих на прорыв не только думал об этом патроне, но и имел его. Для чего этот, последний, патрон вынимали из обоймы, из подсумка и откладывали отдельно, вряд ли стоит уточнять.
Историей 2-й ударной армии периода Любанской операции и последующего окружения я не занимался. Но знаю историю окружения 33-й армии зимой — весной 1942 года. В лесах под Вязьмой стрелялись десятками. Особенно офицеры и политработники. Они-то знали, что в плену им не выжить — действовал приказ о комиссарах и евреях.
В биографической справке на одном из интернет-ресурсов Казани говорится буквально следующее: «В июне 1942 года, пробиваясь из окружения с другими офицерами и солдатами, Муса <…> получил тяжёлое ранение в грудь. Он находился без сознания и попал в немецкий плен. В советской армии Джалиль с этого момента считался пропавшим без вести, а на самом деле начались его длинные скитания по немецким тюрьмам и лагерям».
Никаких подробностей об обстоятельствах, при которых поэт оказался в немецком плену, нет. Это объяснимо. Выходили по узкому коридору в урочище Мясной Бор. Сергей Крутилин подробно описал, как это было. Ломили прямо на пулемёты. Кровь, крики ужаса, неразбериха. Раненых подбирать было некогда. Живые бежали по лежнёвке, пока несли ноги…
