Василий Субботин — поэт. Поэт известный. Когда-то его стихи декламировали со сцены. Они входили в антологии, посвящённые военной поэзии. На фронте же он был военным корреспондентом дивизионной газеты. А после войны написал книгу удивительной прозы, которую написать мог только поэт и солдат. Книга называется «Жизнь поэта». И она вроде бы действительно
Я даже придумал подзаголовок для этой книги — «Записки старшего лейтенанта».
Василий Ефимович Субботин родился 7 февраля 1921 года в Нолинском уезде Вятской губернии в деревне Субботята, она же Субботинцы, Пуговицино или Пуговицинская. Одно время деревня относилась к Буйской волости, потом к Татауровской. Вскоре семья перебралась в посёлок Берёзовка близ Тюмени и до 1932 года жила там. Семья обосновывалась в Берёзовке на новых землях. Сводили лес, корчевали и выжигали пни, засевали хлебом новину. После, уже в советское время, отец будущего поэта Ефим Дмитриевич на новых землях, крестьянским трудом отвоёванных у леса и болот, организовал колхоз.
Василий окончил семь классов в школе села Татаурова. После школы работал пастухом и на полевых работах в колхозе.
Уже тогда начал активно сотрудничать с «Пионерской правдой» и журналом «Дружные ребята». Двенадцати лет написал пьесу, послал её в редакцию в Москву. Стихи тоже писал. Но их не публиковали. Первые серьёзные стихи пришли на фронте, в окопах.
В 1937 году умерла мать. Василий был старшим в семье, и надо было искать основательную работу, чтобы кормить младших. Уехал на Урал в Кизеловский район, устроился на угольную шахту. В 1939 году, чувствуя недостаток образования, поступил в политико-просветительскую школу в Перми. Направление на учёбу дал комитет комсомола шахты. Вскоре школу перевели в Оханск, что на реке Каме. В 1940 году с третьего курса школы Оханским райвоенкоматом был призван в РККА. Направлен в танковые войска, которые укрепляли тогда особенно энергично. Порохом пахло уже и с востока, и с запада.
Война застала Василия Субботина на западной границе СССР. Он был башенным стрелком лёгкого танка. В бой вступил в первый же день. Всю горечь неудач сорок первого года он измерил собственными страданиями и собственным мужеством. Был ранен.
Из рассказа «Впервые»: «Я помню, как в первый день войны мы, вкопав свои танки (не было горючего) и расстреляв все снаряды, выходили мелкими группами, стараясь держаться подальше, вдали от больших дорог. Ночью, в лесу, наскоро рыли окопчики, одиночные ячейки. Со своим старшиной мы копали одну — на двоих.
Никаких траншей, лишь наскоро, в ночь, иногда копали окопы, если успевали.
Только для того, чтобы назавтра их снова покинуть.
Только для того, чтобы пересидеть ночь и, если бы противник вздумал выйти на нас здесь, было бы где укрыться, на тот случай, если бы пришлось отстреливаться. Но, как правило, утром мы покидали эти ячейки, немцы нас обходили, были давно далеко впереди нас. Какие уж тут траншеи!
Из всего полка нас вышло несколько человек.
…А главное, совершенно было неясно, где немцы, где свои. Мы выбирались из окружения и попадали в новое. Немцы, двигавшиеся по дорогам, всегда оказывались впереди нас.
Война началась для меня на западной границе… Я один из немногих, немногих оставшихся в живых. Один из родившихся в 1921 году.
Когда началась война, нам было по двадцать лет.
Нас почти не осталось.
В тот день — мы стояли тогда на окраине, в казармах города Броды, в которых до нас размещались польские уланы, — утром, когда ещё не встало солнце, нас поднял с кроватей возглас дежурного: “Тревога!” Накручивая портянки и обмотки, ещё не проснувшись окончательно, мы никак не могли сообразить, почему нас разбудили так рано, да ещё к тому же в воскресенье. Никаких тревог в воскресенье не должно было быть.
Но когда я выскочил из казармы — я был посыльным к командиру роты и по тревоге должен был бежать к нему, — едва я выскочил из дверей, я услышал пулемётную очередь и, подняв голову, увидел низко прошедший над самой крышей самолёт. Нет, сначала тень самолёта, проплывшую по стене. Потом я уже увидел самолёт. Я не успел ничего различить, ни на крыльях, ни на брюхе, никаких знаков…
В конце дня мы принялись оборудовать те окопчики, о которых я уже сказал. Танки у нас стояли на территории городка, “на катушках”, и были законсервированы — гусеницы смазаны солидолом и уложены на крыло, а пулемёты вынуты из шаровых установок, разобраны и перенесены в казармы и тоже для предохранения покрыты густой смазкой.
Потом началось отступление».
