Мне показалось, что я его уже видел. Всё тогда же, под Бродами, в лесу. В то утро 22 июня 1941 года. В то первое утро, когда раздалась команда и когда по всем радиостанциям неслась немецкая музыка маршей. То был первый немец, которого я видел. Он к нам залетел на мотоцикле.
Нас в тот день вывели из казарм, когда начали бомбить город. Кто-то догадался всё же вывести нас, безоружных, в лес. Он въехал в наше расположение прямо на мотоцикле. Я сразу понял, что это немец. Я подходил к штабу, который у нас находился у трёх сосен, и сразу его увидел.
Он стоял неподвижно, широко расставив ноги. Железный крест, на груди бронзовая медаль.
Он никого и нисколько не боялся. Что мы могли ему сделать! Казалось, он был уверен, что мы ничего сделать с ним не посмеем. Казалось, он даже не особенно интересовался, куда — куда и зачем он гнал очертя голову.
Он стоял как белый человек в джунглях.
Он был первый фашист, первый немец, увиденный мной… Невысокий, широкоплечий, плотный. Волосы у него были короткие, курчавые. Он был без фуражки, без пилотки. Был он плотный, широкоплечий. Выше кармана — орёл и знак свастики. Красивый, тонкой шерсти тёмно-голубой френч, сапоги…
Он даже ударил одного нашего сержанта.
Он вёл себя так, как вёл бы себя в джунглях где-нибудь, среди дикарей, которые перед ним всю жизнь жили в страхе. Как где-нибудь в джунглях среди дикарей. Казалось, он нисколько не был напуган, он был уверен, что и близко подойти к нему мы не посмеем.
Этот, сидящий на пороге моабитской тюрьмы, чем-то мне напоминает того немца. Странно похожее лицо. Лысеющий немец… Только этот потрёпанный, небритый и драный. И, пожалуй, постаревший.
Но, конечно, это был не тот, другой. Только похожий.
Того мы отвели в овраг».
Конечно, эту прозу писал поэт. Прозаик написал бы иначе. Другим дыханием, другой фразой. Но нам теперь важно всё: именно это дыхание и именно эта фраза. Потому что — и это определяет всё — написанное принадлежит тому самому старшему лейтенанту Субботину, который вошёл в
И вот снова описания берлинских дней. Новая встреча с комбатом, к которому ходил на плацдарм во время прорыва, «когда его там контратаковали». Красное вино, которое комбат щедро наливал корреспонденту дивизионки и которое сияло, пропуская пламя огня коптилки… Гибель редактора, капитана Белова, и водителя Мити, которых обстреляли фаустники в тот момент, когда редакционные остановились, чтобы спросить у них (фаустники были в гражданском), как лучше проехать, чтобы не заплутать… И среди прочего вот эта фраза, в которой, быть может, заключена вся солдатская философия войны в её итоговом проявлении: «К смерти, к крови, нельзя привыкнуть. Это нечто такое, что слишком серьёзно даже на войне… Скольких я перехоронил! И всякий раз осознаёшь это заново…»
Во время штурма Берлина погибло много бойцов и командиров Красной армии. Тысячи! Кого тут винить? Командиров? Но гибли и командиры. Штабы? Но штабы спланировали и провели операцию блестяще, в любом случае, значительно лучше, чем немцы под Москвой в 1941-м. Есть сторонники того, что Берлин не надо было атаковать вообще. Всякий мнит себя стратегом…
А может, и Варшаву не стоило атаковать? И Прагу? И Ленинград, и Москву стоило бы сдать?..
В дивизиях первого эшелона потерь было много. Немцы и их союзники продолжали драться за столицу Третьего рейха с упорством обречённых. Упорство не покидало и атакующих: дело надо было доделать до конца.
В 1960-е годы Василий Субботин снова вернулся к берлинской теме. В книге «Как кончаются войны» появился цикл «Рассказы шестидесятого года»: «Дороги», «Серое здание», «Полковник Берест», «Немногие знают…», «Встреча», «Забытый солдат» и другие.
Из рассказа «Серое здание»:
«Когда наступил рассвет, все, кто был в доме Гиммлера, подошли к окнам, надеясь увидеть рейхстаг. Но ничего не увидели: мешало какое-то здание.
Неустроев тоже глядел из-за подоконника. (Окно в подвале было высоко.) Он видел немногое. Справа — деревья парка, ещё голые, тёмные. Тянет апрельской влагой, прошлогодним прелым листом. Слева виден ров. Ещё не совсем рассеялся туман. С крыши капает… Неустроев увидел и это четырёхугольное невысокое здание, также прикрытое деревьями. Здание ему показалось не очень большим. Правда, над ним купол и башни по бокам, но ничего особенного оно собою не представляет.
Бойцы, столпившиеся тут же, были озадачены. Там, где ждали увидеть рейхстаг, никакого рейхстага не было.
