В 1931 году Иванишева направили для дальнейшего прохождения службы в Москву. Кирилл Симонов поступил на работу на авиазавод — по специальности, токарем.
Уже тогда начал писать стихи. Мечтал о поступлении в Литературный институт им. А. М. Горького. Вскоре мечта его осуществилась. Но работу на заводе не бросал, два года совмещал работу и учёбу.
В 1934 году как молодой писатель из рабочей среды по командировке Гослитиздата ездил на Беломорканал. Там на великой стройке социализма в то время «перековывали» преступный элемент.
В 1935 году сестёр Александры Леонидовны, урождённых Оболенских, власти выселили в оренбургскую степь. Симонов впоследствии признавался: «У меня было очень сильное и очень острое чувство несправедливости совершённого». Обе тётки Симонова там, на поселении, умерли.
В 1938 году окончил Литинститут. Стихи уже печатались в «толстых» журналах — «Октябрь» и «Молодая гвардия». В том же 1938 году в жизни молодого поэта произошло сразу несколько ярких событий, во многом определивших его будущее: принят в Союз писателей СССР; зачислен аспирантом Московского института философии, литературы и истории (МИФЛИ); издана поэма «Павел Чёрный».
А уже в следующем году начались его фронтовые дороги. Направлен на Халхин-Гол в качестве военного корреспондента. Доучиваться в аспирантуру он так и не вернулся. Вообще 1939 год сильно изменил его жизнь. Во-первых, он стал Константином Симоновым. А во-вторых, сомкнулись две линии его творчества: стихи и военная проза, которая рождалась в журналистских, корреспондентских блокнотах, а потом медленно, как это происходило у многих военкоров, начала перетекать в книги.
На Халхин-Голе он познакомился с Георгием Константиновичем Жуковым, в то время командиром корпуса, командующим Халхин-гольской группировкой советско-монгольских войск. В книге «Далеко на востоке (Халхин-гольские записки)» Симонов оставил рельефный и удивительно точный портрет будущего маршала Победы. Симонов, пожалуй, первым разглядел в тогдашнем комкоре железный характер, твёрдость человека долга и незаурядные полководческие способности. Интересны детали той дальней командировки.
«В июне 1939 года, — пишет Симонов, — к тогдашнему начальнику ПУРа Мехлису пригласили группу, как тогда нас называли, “оборонных” писателей, и он предложил нам поехать в течение лета и осени в командировки в разные части Красной Армии. Все хотели ехать на Халхин-Гол, но послали туда только Славина, Лапина и Харцевина, видимо как людей, уже знавших Монголию. Они поехали вслед ранее уехавшему туда Ставскому. Мне предстояла осенью поездка на Камчатку, в находящуюся там воинскую часть. Вместо этого во второй половине августа меня вдруг вызвали в ПУР к Кузнецову (Мехлис, которого он заменял, в это время был на Халхин-Голе) и спросили, готов ли я ехать в Монголию. Я сказал, что готов.
Как сейчас помню, Кузнецов спросил меня:
— Как, ничего не жмёт?
Я сказал, что не жмёт.
Как выяснилось впоследствии, вызов объяснялся тем, что Ортенберг, редактор газеты армейской группы, действовавшей на Халхин-Голе, телеграфно запросил “одного поэта”.
Когда я сказал, что готов ехать, то выяснилось, что ехать нужно сегодня же, с пятичасовым экспрессом. Происходило всё это в час дня. Кое-как успели выписать мне литер и выдать деньги. Обмундирование выдать не успели, сказали, что выдадут на месте.
На пятые сутки я был в Чите, а через сутки уже летел на пассажирском самолёте с окошечками в Тамцаг-Булак — тыловой городок, где стоял второй эшелон нашей действовавшей в районе Халхин-Гола армейской группы.
Когда мы летели, лётчик вышел из кабины и, обращаясь к нам, сказал, чтобы мы смотрели за воздухом. Я долго смотрел “за воздухом”, не обнаружил в нём ничего особенного, но с удивлением увидел, что все остальные тоже внимательно смотрят “за воздухом”, в котором, видимо, и они ничего такого не замечали. Только впоследствии я выяснил, что фраза “смотреть за воздухом” предполагала наблюдение за тем, не появятся ли японские истребители. Тогда я был далёк от такой мысли.
В Тамцаг-Булак прилетели с сумерками, летели туда часа три или четыре над сплошной жёлто-зелёной степью бреющим полётом; буквально из-под самолёта выскакивали стада коз и напуганные шумом гуси и утки.
Тамцаг-Булак оказался городом довольно странного с непривычки вида: в нём было три или четыре глинобитных дома, скорее похожих на сараи, и сотни три малых, больших и средних юрт.
Ночью мне выдали обмундирование, почему-то танкистское, серое, другого, кажется, на мой рост не было. Дали сапоги, пилотку, ремень и пустую кобуру: оружия тоже не было.
Утром кто-то, ехавший в штаб армейской группы на Хамар-дабу, которая была от города километрах в ста с чем-то, обещал завезти меня по дороге в Баин-Бурт — место, где стояла редакция. Утром Тамцаг-Булак выглядел ещё непригляднее, чем вечером: кругом была выжженная жёлто-зелёная степь без конца и края.
Мы ехали, и я впервые видел знакомые только по картинкам миражи: леса и озёра передвигались то слева, то справа от нас.
